Спустя минуту мне кажется, что краем глаза я замечаю размытое очертание синего комбинезона другого заключенного. Хотя я весь день старалась не думать о Грэйсине и о том ужасном поступке, который совершила, мне не удается избавиться от этих мыслей. Чем больше я стараюсь не думать о нем, тем чаще он возникает в моем сознании. Это похоже на зуд в том месте, до которого я не могу дотянуться, но там ужасно нестерпимо чешется.

Я ерзаю на стуле, пытаясь сосредоточиться на бумажной работе, но это бесполезно. Два часа просто кружатся у меня перед глазами, не давая покоя. Я перечитываю одну и ту же строчку по десять раз, но так и не могу понять ее смысл.

Когда другая дежурная медсестра неодобрительно смотрит на меня из-за моих постоянных вздохов, я чувствую себя виноватой. Обычно я тот самый ответственный сотрудник, который не создает проблем коллегам. Я прихожу на работу, выполняю свои обязанности и ухожу домой, как девочка-отличница. Вик хорошо меня обучил.

Во мне бушуют гнев и разочарование, но расправив плечи, я иду к своему шкафчику, чтобы взять обед. При мысли о Вике мне хочется кого-нибудь разорвать на части. Чтобы охладить разгоряченный лоб, мне приходится прислониться к шкафчику.

– Сестра Эмерсон, – неожиданно раздается голос за моей спиной, и я ударяюсь головой о металлический шкаф.

Я прижимаю руку к ушибленному месту и, обернувшись, с недовольством смотрю на офицера, а тот виновато улыбается.

– Прошу прощения за беспокойство, – говорит он. – Мне показалось, что вы слышали, как я вас звал.

– Не переживайте, у меня крепкая голова, – отвечаю я, слегка встряхивая ею. – Чем я могу вам помочь?

Он неторопливо подходит, рассматривая меня с долей любопытства, и протягивает папку.

– У меня есть для вас документы, касающиеся заключенного, с которым вы работали вчера. Но, как вы понимаете, это конфиденциальная информация.

– Документы? – переспрашиваю я, ощущая, как ускоряется биение моего сердца.

Он кивком указывает на папку, которую я, не осознавая, взяла из его рук, и направляется к выходу.

– Вот эти. Берегите себя.

Я догадываюсь, что увижу в этой папке, еще до того, как открываю ее. Возможно, офицер сообщит Вику о том, что он передал мне, но, скорее всего, Грэйсин заплатил ему за молчание.

Сначала я хочу выбросить папку в мусорное ведро, но не могу заставить себя это сделать. А когда смотрю на рисунок, в моих ушах звенит. Он изобразил меня такой, какой я, должно быть, выглядела в тот момент, когда он довел меня до сильнейшего оргазма.

На рисунке мои веки слегка опущены, а губы кажутся мягкими и чуть припухшими. Впервые он изобразил на рисунке и себя – точнее, только руку, которая лежит на моей шее, и большой палец, касающийся подбородка. Для кого-то другого это могло бы показаться незначительным, но только не для меня. Он подписал рисунок своим полным именем, а под ним – три слова: «Иди ко мне».

Сейчас у меня перерыв, но мне совсем не хочется есть. Последнее, о чем я думаю, – это о еде. С каждым шагом нетерпение, раздражение и ярость, которые весь день кипели внутри меня, словно гейзер, вырываются наружу. Я сжимаю папку в руке, словно щит, и не понимаю, хочу ли запустить ею в него, как только увижу. Но темная часть меня, о которой я даже не подозревала, наслаждается его смелостью и вниманием. Я понимаю, что все это время тешила себя мыслью, что такой могущественный и опасный мужчина, как Грэйсин, хочет именно меня. Возможно я его единственный вариант, но это неважно, когда он дарит мне все свое внимание. Я понимаю, что это опасный путь, и он может привести к серьезным последствиям, но не могу заставить себя остановиться.

Когда полицейские, охраняющие вход в корпус, не проявляют ко мне никакого интереса, я понимаю, что Грэйсин смог подкупить и их. Единственный признак того, что они вообще замечают мое присутствие, – это громкий скрип открывающейся двери, сопровождаемый криками.