Он глубоко вдыхает через зубы, и от этого звука волосы на моих руках и затылке встают дыбом. Грэйсин прижимается к прутьям решетки, разделяющей нас, и оказывается настолько близко, что я ощущаю его тепло даже сквозь металл. Если бы я только немного подвинулась, наши тела бы соприкоснулись. Меня охватывает искушение, от которого я дрожу. Его выдох заставляет прутья вибрировать, а мою кровь бурлить в ответ.

– Повтори это еще раз, – настаивает он, и я пытаюсь высвободить руку, но он лишь крепче сжимает ее. Я настолько теряю контроль над собой, что уже не могу понять, это было сделано намеренно или нет.

– Прекрати, – говорю я, но мой голос звучит неуверенно.

– Произнеси мое имя еще раз, мышонок, – просит он, прижав лоб к прутьям и закрыв глаза.

– Как только ты меня отпустишь, я сразу же уйду.

– Произнеси мое имя.

Мне хотелось бы перестать дрожать, ведь проявление уязвимости перед ним – приглашение воспользоваться моей слабостью.

– Пожалуйста.

В ответ Грэйсин лишь рычит.

– Я …

– Скажи это.

– Г-Грэйсин.

– Хорошо, мышонок, а теперь скажи, зачем ты пришла и почему выглядишь так, словно вот-вот потеряешь сознание?

Я осознаю, что молчание – мой единственный шанс сохранить безопасность, и качаю головой. Однако, когда его хватка на моем запястье становится слабее, я чувствую кожей его дыхание.

– Скажи мне, – просит он.

– Ты был прав, – наконец говорю я.

– Хорошая девочка, – он почти стонет от удовольствия, и откровенная сексуальность в его голосе становится почти невыносимой. – И насколько же я был прав?

Мне следовало бы беспокоиться о других офицерах, о работе или о душевном состоянии. Но в этой ситуации нет места ни для чего, кроме нашей с Грэйсином близости.

– Я оказала ему сопротивление, – отвечаю я.

– Твоему мужу? – переспрашивает он, хотя по самодовольному выражению лица становится очевидно, что он прекрасно понимает, о ком я говорю.

Я честно пытаюсь подавить дрожь, которая охватывает все мое тело из-за его присутствия. Но когда он рядом, сосредоточиться становится практически невозможно.

– Он пытался… Он снова пытался причинить мне боль, – говорю я, и усмешка Грэйсина становится такой же острой и смертоносной, как приставленное к горлу лезвие.

– Я уверен, что так и было, – говорит он, и после небольшой паузы спрашивает: – Ты сделала что-то, что причинило ему боль, мышонок?

Последнее слово звучит нежно, почти как мурлыканье.

– Я попыталась, – отвечаю я тихо, но эти слова вызывают у него неподдельный интерес. – Когда он напал на меня я готовила ужин. Я не хотела причинять ему вред, но в моих руках был нож, а он не прекращал…

– Не стоит этого стыдиться, – говорит он, когда я отвожу взгляд. – Это ему должно быть стыдно. Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину.

Хотя в его прошлом я не обнаружила подобных проступков, я все равно смотрю на него с недоверием.

– Мышонок, ты пришла ко мне, потому что я никогда не причинил бы тебе вреда.

– Я пришла к тебе, потому что идиотка, – я пытаюсь говорить уверенно, но у меня не выходит. – Чего ты от меня хочешь? В какую игру ты играешь?

– Мы играем в очень опасную игру, мышонок, и ты – мой главный приз. Наша сделка расторгнута, Тесса. Я хочу тебя и намерен получить любым доступным мне способом.

– Нет, – с трудом бормочу я, чувствуя, как мое дыхание замирает, а к горлу подступает ком. – Я не могу снова это сделать.

– Лгунья, – нежно произносит он, проводя пальцами по бледнеющему синяку на моей губе.