– В одном из тюремных блоков закрыли камеру, – говорю я, стараясь говорить спокойно и обыденно, чтобы он не услышал лжи в моем голосе.

– Неужели? – спрашивает он, но это не вопрос.

Напряжение нарастает, и чтобы отвлечься, я думаю о том, какие дела мне предстоит сделать после ужина, чтобы привести кухню в порядок.

В первую очередь я должна собрать грязную посуду и выбросить объедки.

– Кажется, сегодня произошел еще один бунт, и мы были очень заняты.

Я ополосну посуду в раковине, самую грязную часть оставлю отмокать, а остальную загружу в посудомоечную машину. После того как закончу с посудой, займусь духовкой, а также до блеска отполирую столешницу и раковину.

– Угу, – все, что он произносит.

Я ставлю перед ним тарелку и поворачиваюсь, чтобы налить два стакана чая. Однако, когда я отворачиваюсь, меня посещает осознание, что он вот-вот сделает свой ход. К сожалению, я не ошибаюсь в своих предположениях. Мне лишь жаль, что он не начал делать это в гостиной, где под приставным столиком я спрятала пистолет, когда набралась смелости сбежать от него.

Виктор протягивает руку, и его пальцы, словно щупальца, переплетаются с моими длинными волосами. Он оттягивает их назад, вырывая пряди с корнем. Я вскрикиваю от неожиданности и боли, когда он всем своим весом обрушивается на меня.

– Я не понимаю, что с тобой происходит, но сейчас все изменится, – рычит он, и я поднимаю голову, словно бросая ему вызов.

– Ты прав, Вик, – говорю я, – я хочу развестись.

Глава 11

Все мое тело охвачено огнем: руки, ноги, голова и даже волосы – все пульсирует в такт с каждым глухим ударом моего сердца. Кажется, что на мне нет места, которое бы не болело. Но я все равно встаю с кровати. Только мысль об отъезде заставляет меня двигаться, манит к себе словно магнитом.

– А теперь прими душ, – говорит она, – вымой волосы, приведи себя в порядок и оденься. Это убедит Вика, что ничего не изменилось.

Конечно, он все еще надеется, что основательной взбучки, которую он устроил мне прошлой ночью, будет достаточно, чтобы подавить мой бессмысленный бунт. Но боль только укрепила мою решимость, я точно сбегу от него. И если он думает, что убедил меня остаться, он ошибается.

Я захожу на кухню, когда Вика уже нет дома. Но меня не волнует мысль, что я больше никогда его не увижу. Это вызывает у меня меньше беспокойства, чем я ожидала. Я чувствую лишь усталость. Удивительно, что человек моего возраста может быть настолько измотанным.

Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида, ожидая, пока машина прогреется. В этот раз он не прикасался к моему лицу, чего я не могу сказать о других частях тела. Мои руки покрыты синяками, и мне пришлось надеть под форму рубашку Хенли с длинными рукавами, чтобы скрыть их. Я уже усвоила этот урок. Последнее, чего бы мне хотелось, это чтобы Грэйсин увидел, что сделал мой муж. Я не знаю, как бы он поступил, узнай это, и мне бы не хотелось это выяснять.

Сегодня моя цель – не привлекать к себе внимания, выполнить все необходимые обязанности и вернуться домой, чтобы собрать вещи и как можно скорее уехать.

Мне кажется, что дорога до лазарета занимает целую вечность. Холодный воздух только усиливает боль в уставших мышцах, и когда я наконец приезжаю, то чувствую себя как огромный пульсирующий синяк.

К счастью, патологически пунктуальный Грэйсин еще не пришел. Но как только я включаю рацию, офицеры сообщают мне, что я должна встретиться с ними в главном холле.

В это же время снаружи медицинского пункта раздаются крики.

– Пригнись, мать твою! – кричит офицер. – Эй, медсестра!

В моей крови бурлит адреналин, который придает мне сил и заставляет двигаться быстрее. Однако, когда я вижу, что ждет меня в коридоре, мне хочется убежать обратно в лазарет и спрятаться.