– Убирайся! – кричу я ему в лицо, брызгая слюной. – Ты сломал мне жизнь!

Грэйсин притягивает меня к себе, мы оказываемся грудь к груди, и меня вдруг охватывает приятное оцепенение. Теперь он стоит так близко, что я могу сосредоточиться только на его глазах, устремленных на меня.

– Сломал твою жизнь? Насколько я могу судить, ты получила именно то, чего хотела.

– Это неправда, я этого не хотела, – я качаю головой, но он берет мое лицо в ладони и заставляет замереть.

– Я знаю, чего ты хочешь, – говорит он, а затем переходит в наступление.

Прежде чем я успеваю возразить, его губы накрывают мои. Эмоции, которые я испытываю, кажутся неуправляемыми и непостижимыми, но он доводит их до состояния лихорадочной страсти. Создается впечатление, будто я попадаю в черную дыру приятного небытия, которая отчаянно стремится поглотить меня.

И я так хочу, чтобы меня поглотили.

Я жажду раствориться в его вкусе, пока он не захлестывает меня целиком, накрывая волной желания. Грэйсин словно разрушитель, и мне кажется, что сейчас я начну умолять его о собственном уничтожении.

– Не здесь, – говорит он, возвращая меня к реальности, в которой мы все еще находимся в одной комнате с безжизненным телом Вика.

Меня охватывает леденящий ужас. Кровь моего мужа лужей растекается по блестящему дереву, которое я уже тысячи раз очищала от своей. Вдруг я замечаю, что мои руки тоже испачканы в крови, и на мне все еще рабочая форма, которую я не успела снять. Но Грэйсин не дает мне зациклиться на этом и взяв за руку, ведет в угол коридора. Я иду с ним, потому что хочу спрятаться от ужасной картины в этой комнате. Грэйсин кажется совершенно невозмутимым и сосредоточенным на мне, а я не знаю, чего мне хочется больше – смеяться, плакать или кричать.

– С тех пор как ты кончила в моих объятиях, я не мог перестать думать об этом. Твой запах был на моих руках еще несколько дней, и это сводило меня с ума, – шепчет он мне на ухо.

Я ощущаю его мощный, твердый член, прижатый к моему животу. Грэйсин, с трудом сдерживая нетерпение, срывает с меня рубашку, но потом его взгляд темнеет, потому что он замечает синяки. Он проводит по ним руками, и его прикосновения становятся более мягкими и ласковыми.

– Я счастлив, что этот ублюдок мертв. Он получил по заслугам за то, что сотворил с тобой, – заявляет Грэйсин, опуская меня на пол.

– Нет, – восклицаю я. – Мы не можем! Не здесь, не сейчас.

Я настолько не в себе, что не могу сопротивляться, и с шипением выдыхаю, когда моя спина касается прохладного дерева.

– Да, – говорит он, нежно касаясь моих губ. – Вот так. Я хочу, чтобы ты всегда помнила, каково это – когда меня нет рядом. Я хочу, чтобы ты помнила, какой сильной ты была, когда противостояла ему. Мне важно знать, что ты никому не позволишь больше обращаться с тобой как с пустым местом, даже мне.

– Тогда отпусти меня. Ты же хотел сбежать. Почему ты все еще здесь?

Грэйсин не отвечает. Я чувствую его губы и язык на своей шее, а затем он впивается зубами в мочку моего уха. Его дыхание касается моей кожи, и, несмотря на всю абсурдность ситуации, я прижимаюсь к нему бедрами. Осознание того, насколько ужасным, неправильным и аморальным является то, что мы делаем, лишь усиливает мое желание и жажду большего.

Была ли причина этой глубокой и болезненной тоски в многолетнем насилии, или она возникла из-за его присутствия рядом?

Грэйсин не дает мне ни секунды на то, чтобы прийти в себя. Здесь нет полиции, наручников или решетки и ничто не мешает ему получать то, что он хочет. А хочет он меня.

Он проводит пальцами по моим волосам, а затем сжимает их в кулак и откидывает мою голову назад.

– Я хочу исследовать каждый уголок твоего тела и ощутить твой вкус, – говорит он с легкой хрипотцой в голосе, и, боже, помоги мне, но я хочу, чтобы он это сделал.