Солдатик замер, загляделся. «Эх, была бы баба вольной,— обжег пальцы сигаретой, но боли не почув­ствовал.— Спуститься вниз? Но ведь светло. Увидят с других вышек, мигом заложат. Тогда сам за «ежа» попаду и запляшу, бывшего охранника зэки не поща­дят. Сначала запытают до обморока, а потом прире­жут или придушат, а может, в «параше» утопят».

—  Эй, сердешный, вали ко мне в хахали! Я еще кайфовее изображу! — скинула с себя одежонку вто­рая зэчка.

Егор, наблюдавший за ними у окна, надорвался от смеха. Он видывал всякое, но такое впервые.

Зэчка, раздевшись догола, встала на четвереньки и пошла шагом строевой кобылы. Вот она потрусила рысцой, перешла на галоп. Крутя задом так, что в гла­зах рябило, издавала звуки, от которых охранник на вышке заткнул нос. Собаки сворой зачихали.

А зэчка только в раж вошла. Она вставала на дыбы, била задки, изображая кобылку по весне. Потом она вскочила на ноги и, подражая Майклу Джексону, по­шла крутя передом так, словно сам бес там поселил­ся. Ее задница при этом грустила, опустив щеки. Но вот и до нее дошел черед: ягодицы мигом ожили, зак­рутились, завертелись, зашлепали друг в друга, слов­но хлопали в ладоши. Пупок смешно скрутился в фигу, а баба выделывала ногами такое, что вся промежность вывернулась наизнанку.

—  Восточный танец для тебя! Ну, как? Пришлось по душе? — спросила зэчка.

—  Здорово! — послышалось с вышки.

—  То-то, говорю, спускайся!

—  Дурачок, чего боишься?

—  И никто не узнает, где бабенка твоя! Чего мнешься?

— А и правда! Сколько звать будем? Мужик ты или нет? — прикалывались бабы к охраннику.

Платонов понимал, как тяжело сейчас парню. Со­гласиться нельзя и отказать бабам неловко.

—  Так ты че? Ломаешься как катях на ветке? Вер­ка, пошли! Он — кастрат! Ему собаки еще в детстве все откусили. Он косит под мужика, а сам либо евнух, либо пидер! — не унимались бабы.

—  Это что за маскарад?! — рявкнул из окна Пла­тонов.

Зэчки, увидев его, присели от неожиданности на землю. Мигом забыли солдатика, похватали свою одеж­ду, разбежались по баракам, плотно закрыв за собою двери. Авось по голым задницам в лицо не узнают.

Но сегодня Егору было не до зэчек. Он никого не хотел наказывать в свой день рождения и сел к столу, придвинув к себе пачку бумаг. Только успел разобрать­ся в них, как зазвонил телефон.

—  Егор, зайди ко мне! — услышал голос Федора Дмитриевича. Зная характер Касьянова, не стал мед­лить.

Начальник зоны сам встал навстречу Егору, улыба­ясь, протянул руку для приветствия, обнял:

—  С днем рождения тебя! — поздравил человек тепло.— Как настроение?

—  В порядке!

—  Как дома?

—  Все нормально. Письмо и посылку получил от своих! Ольга уже замуж собралась выйти. Так вот и выросла незаметно. Никак не могу смириться с тем, что она взрослая. Все помнится с куклами, мячиками, скакалкой. Бежит, бывало, ко мне раскинув ручонки как душу. Я никак не мог пережить ее отъезд к матери. Теперь и вовсе к чужому уйдет. Все понимаю разумом. Так надо! По природе положено ей стать чьей-то же­ной, а сердце болит... Будто половину моей души отни­мают, пожаловался невольно.

—  Держись, Егор! Я и сам такое пережил в свое время. Потому забираю к себе внуков, чтоб не свих­нуться. Ведь зять, как ни крути,— не свой сын. Случа­ется, скажет что-нибудь резкое дочке, та внимания не обращает, а я завожусь с полуоборота.