— Блин, точно, ты ж мой адъютант. Давай. Двигай, — негромко кашлянул я, и, вновь повысив голос, крикнул: — Выйти из строя!

Сева, как я и учил, опустил голову и, растерянно глядя по сторонам, вышел в центр поляны.

Я выдержал необходимую паузу и холодным тоном произнёс:

— Товарищи, наш с вами товарищ совершил немыслимое! Он решил сокрыть ужасный поступок других людей. Он был моей правой рукой, но не сообщил мне о страшном нарушении, чем потерял моё доверие навсегда. Вот это, — я вытащил одну из коробок с киноплёнкой, — заснятые кадры его смерти. Из-за того, что он не сообщил о том, о чём надо было сообщить в первую очередь, и не выдал преступивших закон, я вмонтирую кадры с его смертью в первую серию фильма. И зритель почти не увидит товарища Савелия Бурштейна на экране. И не сможет насладиться его прекрасной актёрской игрой!

О том, что Сева практически ни в каких эпизодах не участвовал, я, естественно, народу не сообщил, а пронзительным взглядом обведя собравшихся, продолжил пока не массовую, но показательную псевдоказнь.

— Такое забвение послужит хорошим уроком всем тем товарищам, которые решили, что мы тут в бирюльки играем. Те, кто позабыл, что мы сюда приехали не для отдыха в роли туристов, а как передовой отряд советской киноиндустрии, который направила Партия и Правительство, должен понять, чем подобное поведение может закончиться! И мои слова, товарищи, не пустая болтовня или демагогия. Вот, — я достал из кармана и развернул лист с напечатанным на нём текстом: — Этот приказ Совета министров СССР вы уже не раз видели и слышали, поэтому все должны знать, почему мы тут. Совет министров, исполняющий волю нашего трудового народа, направил нас сюда, поэтому мы сюда не просто отдыхать приехали, а исполнить волю Совета мини...

— Васин, ты уже это три раза сказал. Заканчивай болтать, — прошипел голос Лебедева.

— А поэтому, товарищи, вот так. С сегодняшнего дня Савелий Бурштейн больше не будет сниматься в первом сезоне, а останется на всё проведение съёмок всего лишь моим личным секретарём!

За неимением шлема, почесал рукой панаму и решил сворачивать митинг:

— Подводя черту сегодняшнего собрания, я надеюсь, все присутствующие сделают соответствующие выводы и исполнят предначертанное им — то есть исполнят волю трудового народа, партии и человечества в целом!! Все свободны!

Народ, угрюмо переговариваясь, стал расходиться, наблюдая как Юля, гладя по голове, утешает так и оставшегося стоять посреди пляжа опустившего голову Савелия.

— А неплохие актёрские данные у Бурштейна пропадают, — заметил Лебедев.

— Тише Вы, — шикнул я. — Не накаркайте.

— Ух, если бы я мог, то я бы такого накаркал, — мечтательно произнёс Кравцов.

— Небось, генеральские погоны? — стебанул я.

— Васин, ты как разговариваешь с полковником КГБ? Мало того что он работает в такой организации, так он ещё старше тебя в три раза. А ты с ним как с одноклассником общаешься. Ты вообще в своём уме? — в свою очередь стебанул меня Лебедев.

— Т-рищ полковник, приношу извинения и снимаю шляпу, — тут же повинился осознавший свою неправоту бывший пионер, сорвав с себя панаму и сделав небольшой мушкетёрский поклон.

— Всё детство в одном месте играет, — вздохнул мидовец и, потянувшись, предложил:

— Товарищи, рабочий день закончился. Поэтому я забираю отснятый материал и уезжаю в посольство. Сегодня будет телефонный разговор с Москвой. Минаев со мной. Кравцов, Вы здесь. Васин, ты тоже.

— Есть, — ответили мы синхронно с полковником.

Мидовец с госконцертовцем ушли, а я предложил комитетчику пойти окунуться.

Тот согласился, и мы двинулись на оборудованный пляж.

После ужина Сева с Юлей предложили мне вновь пойти с ними в город — погулять.