- Мужествен, энергичен, талантлив... красив, наконец. Да?

- Да.

Петренко потер обеими руками виски и вздохнул:

- А мне он не нравится. Не знаю почему, хотя чувствую: есть в нем что-то холодное, чужое... Вот он рассказывает сейчас о своих вакцинах, но вы прислушайтесь: "Я... я... я...". Мне не хочется, я не имею права отговаривать вас, но советую - подумайте очень серьезно.

Она печально склонила голову, но тут же быстро вскинула ее:

- Нет, Семен Игнатьевич! Он не так плох, как вы думаете. У него есть отрицательные черты, но я помогу ему избавиться от них... Я верю в него!

Елена Петровна подошла к перилам и засмотрелась вдаль, строгая, совсем иная, чем была минутой раньше. И Петренко, понял: она решила окончательно.

Осторожно открыв дверь, он вошел в гостиную. Антон Владимирович настраивал приемник, жена беседовала с друзьями, и никто не слышал, что в кабинете надрывался телефон.

- Да... Да... Что? - тревожно переспросил Петренко. Не дослушав, он бросил трубку и закричал:

- Антон Владимирович! У собаки вновь появились симптомы бешенства!

Произошла катастрофа. Рухнуло все красивое многоэтажное здание, возведенное на фальшивом фундаменте, на антивирусе профессора Брауна. Антивирус Брауна оказался всего лишь сильнодействующим тормозящим средством: после одного-двух месяцев болезнь, заглушенная препаратом, вспыхивала с новой силой, и животных вылечить было уже невозможно. Обычные прививки не помогали, вакцины доцента Великопольского не приносили им облегчения, даже наоборот, оказалось, что животные, которым вакцины вводились в кровь, неизбежно погибали.

Первой издохла собака № 11-18. Доцент Великопольский в бессильной ярости наблюдал ее агонию.

Вслед за собакой № 11-18 пали все собаки, кролики, крысы, птицы, которым был влит антивирус или вакцины Великопольского. И невозможно было даже исследовать антивирус - Антон Владимирович непредусмотрительно выбросил пустую ампулку. Остались только разрозненные формулы профессора Брауна, доцент переписал их на всякий случай, - но в этих формулах никто не смог бы разобраться.

Рухнуло все. Тоскливо и пусто было на душе у Великопольского: ведь он так ждал случая быстро выдвинуться. Теперь, когда этот шанс оказался проигрышным, Великопольский окончательно потерял веру в себя, в свои способности.

Обрюзгший, постаревший, он приходил в лабораторию и подолгу сидел, подперев голову руками. Он боялся встречи с Петренко: ему казалось, что тем или иным путем парторг все равно узнает правду.

Но постепенно Великопольский начал успокаиваться. Доцент Петренко был попрежнему приветлив и внимателен. Казалось, что у него не возникло и тени подозрения: он говорил о вакцинах, ни разу не упомянув об антивирусе Брауна. Никто не догадывался, что Великопольсклй влил препарат Брауна собаке № 11-18. Все знали, что Антон Владимирович долгое время работал над созданием антирабической - против бешенства - вакцины; что ему не удалось в первый раз ее создать. Пусть же думают, что и теперь случилась крупная неудача.

Через месяц он успокоился совершенно, хотя все еще ходил подавленный, с печалью на лице. Ему нравилось сочувствие окружающих, нравилось, что Елена Петровна относится к нему с нежностью и трогательной заботливостью.

Но доцент Петренко не забыл о брауновском препарате. Неудача с вакцинами Великопольского поневоле связывалась с антивирусом. Совпадало время событий. Совпадали результаты. Однако допустить, что Великопольский присвоил чужое открытие, Петренко не мог. Это не укладывалось в голове. И все же чувство неприязни к Великопольскому росло, - еще неоформленное, подсознательное.

Думая об антивирусе, доцент Петренко всегда вспоминал о Степане Рогове. Он чувствовал к нему глубокую симпатию. Уже одно то, что Рогов, - как рассказал Антон Владимирович, совершенно спокойно встретил сообщение о неудаче исследования препарата и, не задумываясь, порвал брауновские формулы, говорило доценту о большой решимости и выдержке Степана.