- Да, я буду работать... - Великопольский склонился над столом, как бы что-то разыскивая. Где-то в глубине души у него шевелилась хищная торжествующая мысль: "Антивирус мой, мой! Я изготовлю не одну, а десятки вакцин!"

Он гнал от себя искушение, но оно овладевало им день за днем. А тут, как нарочно, и доцент Петренко уехал в длительную командировку.

Именно тогда, когда Великопольский окончательно убедился в действенности препарата Брауна и решил, как ему казалось, откровенно рассказать обо всем, из Сочи возвратилась Елена Петровна. Загоревшая, возбужденная, она прибежала в лабораторию Антона Владимировича:

- Ну, рассказывайте мне все, все, что случилось в мое отсутствие! Я прямо изнывала от скуки на курорте, и никто-никто не догадался написать мне!

Великопольский оправдывался:

- Каюсь - виноват! Но у меня тут творились такие дела, что я неделями не ночевал дома. Помните рыжую собаку во второй стадии бешенства? Так вот - это первая в мире собака, которую удалось вылечить!

Близоруко прищурившись, Елена Петровна склонилась над клеткой. Собака № 11-18 доверчиво лизнула ей руку и умильно завиляла хвостом, ожидая подачки.

Елена Петровна выпрямилась.

- Так вот вы какой... скромница! - сказала она с нескрываемым восхищением. - Ведь вы создали новую вакцину, да?

- Да... - замялся Великопольокий. - "Сейчас скажу, - думал он, - ведь она меня любит! Пусть антивирус создан другим, все же вакцины приготовил я?"

Но сказать правду было трудно. А услужливые мысли подсовывали оправдание: все равно Рогов не приходил и, видимо, больше не придет. Доцент Петренко уверен, что антивирус Брауна - абсурд.

И он не сказал "нет". Наоборот, он еще несколько раз произнес "да" в ответ на восторженные вопросы Елены Петровны.

Через неделю в институт пришел Степан Рогов, и Великопольский сказал ему давно приготовленную фразу, чувствуя лишь легкое угрызение совести:

- Это был бред сумасшедшего профессора!

Если бы Степану Рогову сказали, что история с антивирусом продолжается, что кто-то присвоил этот заведомо непригодный препарат, он только бы рассмеялся. Антивирус Брауна для него больше не существовал.

Обтесывая острым топором огромные сосновые бревна или снимая фуганком тончайшую шелковистую ленту с кромки блестящей доски, Степан меньше всего думал о медицине.

Как приятно было дышать густым смолистым воздухом, остановиться на минутку, расправить плечи, а затем вновь сверлить, долбить, строгать упругое звонкое дерево, наблюдая, как бесформенный обрубок превращается в переплет оконной рамы или в затейливую резьбу.

Сложному столярному мастерству его учил бригадир Митрич. Щуплый, невысокий, в старомодных железных очках, с реденькой клочковатой бородкой, Митрич был не по-стариковски подвижен. Он то и дело подбегал к Степану, поучая:

- Что ж ты, хлопче? Та цэ ж сосна, она тонкое обхождение любит. Вот, к примеру, сук ядерный... Ты его обойди да окружи, чтобы не задирался, а блестел!

Размеренным точным движением он подбивал лезвие рубанка, проводил им несколько раз по бруску, и дерево начинало блестеть, словно натертое воском. Старик удовлетворенно кивал головой:

- То-то, хлопче!.. Дуб - он и крепче, и полируется добре, а - тяжел.

Степану нравилась быстрота, с которой возводились дома, нравился неугомонный Митрич, его манера говорить о дереве с уважением, словно о человеке.

Он полюбил мерные вздохи фуганка, визг пил, звонкое постукивание топоров; полюбил вечера у костра, когда строительная бригада собиралась покурить, поговорить о житье-бытье, помечтать о будущем.