– Эй! – громко сказал Рей, выволакивая из‑за пояса огромный флотский «сэберт». – Тут есть кто‑нибудь еще?

За стойкой негромко завозились. Потом над прилавком появилось пол‑лица.

– Что джентльмены желают?

– Джентльмены желают промочить глотку – и узнать, что происходит? Мы два месяца не ступали на берег…

– И какой же нечистый подсказал вам высадиться именно здесь и именно сейчас? – тот, кто прятался за стойкой, показался весь: кривобокий неопределенного возраста человек со слишком маленьким подбородком. Белая его куртка была продрана на плече. – Если вы продержались в море два месяца, так уж и два дня могли бы еще…

– А что, собственно?..

– Вы правда ничего не слышали? Вы меня не дурачите?

– Боже мой, – вздохнул Квинси, – сейчас мы будем полдня доказывать, что не дурачим…

– У нас новый президент, – понизив голос и подавшись вперед, сказал буфетчик. – Какой‑то Парвис. Сэр Дэвид Парвис. Никто не знает, кто он такой. На всякий случай офицеры начали арестовывать мастеров…

– Что? – Сайрус наклонился к буфетчику сам – теперь они были буквально нос к носу. – Что вы сказали?

– Арестовывать мастеров, – тихо повторил буфетчик. – А тех, кто не хотел арестовываться, успокаивали…

– Как этого? – Сайрус кивнул через плечо.

– Что вы, джентльмены, – изумился буфетчик. – Это же старый Пит, он всегда здесь…

Как ни поразительно, но боцман Бердборн сидел на корме катера и курил свою короткую трубочку. Новости он уже знал все, и больше того – знал много такого, что еще неизвестно было офицерам…

Дверь беззвучно открылась. На пол лег косой световой коврик.

– Просыпайтесь, – сказал надсмотрщик.

– Я не сплю, – Голицын сел. – Что, одеваться?

– Накиньте шинель, – сказал надсмотрщик. – Будете мыться.

Баня была пуста. Голицын взял мочалку, мыло. Мочалка была свежая, пахла распиленным сырым деревом. Мыло – белое, и ничем не пахло. Он постоял под душем. Его не торопили. С наслаждением вымылся – раз и потом еще раз. Растерся полотенцем, шершавым и твердым. Белье его ждало новое. То ли выпускают, подумал он, то ли публичка… Новеньким, только что от портного (недостертый мелок вдоль шва на рукаве) был и костюм: темно‑бирюзового цвета тройка. В бумажных пакетах лежали: роскошный поясной ремень из тисненой кожи и в тон ему портмоне. Поверх этого надсмотрщик положил коробочку со стальными часами на стальной же двойного плетения цепочке.

– От директора тюрьмы лично, – сказал он. – Директор сожалеет, что не сумел проводить вас. От себя же… – надсмотрщик помедлил. – Я желаю вам удачи… и чтобы вы не пожалели, что покинули эти стены.

– Разве у меня есть выбор? – усмехнулся Голицын.

– Трудно сказать…

За воротами ждала темная карета. Надсмотрщик вполголоса говорил о чем‑то с теми, кто стоял возле нее, а Голицын… У него кружилась голова, он не мог надышаться.

– Еще раз – удачи, – надсмотрщик, проходя мимо него обратно к воротам, остановился и кивком головы отдал честь.

– Благодарю вас, – отозвался Голицын несколько рассеянно.

– Садитесь, князь, – позвали от кареты. – Вас ждут.

– Куда мы едем? – спросил он, устраиваясь на мягких кожаных подушках.