В этом помещении окончательно исчезали все связи с повседневностью, с будничной жизнью. Само время исчезало. Переставали работать базовые рефлексы. Возвращение к привычной тяжести и скованности было почти мучением, и лишь мысль о том, что завтра эта восхитительная игра повторится вновь, утешала пассажиров.

Курт, который продолжал пользоваться по ночам фильтром, сделанным из душа, и к которому постепенно стали возвращаться если не воспоминания, то ощущение собственной личности, понимал, что состояние невесомости хорошо ему знакомо. Однако в его случае речь шла не об игре и не о чистом удовольствии. С ощущением невесомости было связано чувство, что он находится в незнакомом пространстве, движется все дальше, в глубь какой‑то неисследованной области, и поэтому медитация скорее волновала его, чем успокаивала. И все же в эти минуты он чувствовал не только страх перед чем‑то немыслимым, нечеловеческим, с чем когда‑то столкнулся, но и огромную, всепоглощающую радость. Вольный полет, свобода от оков земного притяжения были извечной мечтой человечества. Для прочих пассажиров все было гораздо проще. Прежде это было иллюзией, доступной лишь во сне – естественном или наркотическом. Современная техника сделала этот сон реальностью, и люди с чистой совестью вкушали блаженство, которого не надеялись никогда достичь.

И в этом случае Курт не мог разделить общую радость, он неизменно сохранял дистанцию, оставался наблюдателем. Со стороны это даже казалось смешным: взрослые люди, одетые в голубые и розовые пижамы, крутятся в воздухе, наглядно иллюстрируя понятия броуновского движения и энтропии. Вот молодой нервный мужчина закрыл глаза и застыл в позе эмбриона; вот пожилая женщина машет крыльями, как птица; вот лихой старичок летает, отталкиваясь от стен и от других пассажиров, и повизгивает в удовольствии; вот худая девица с аскетичным лицом, кружится, словно балерина. За этим можно было наблюдать бесконечно. Курт не забывал о своей главной задаче, но снова не смог заметить ничего подозрительного. Казалось, все одинаково удивляются, пугаются и восхищаются при встрече с невесомостью, хотя, возможно, один из пассажиров всего лишь изображал удивление, страх и восхищение.

Поздно вечером после светомузыкального концерта Курт лежал в своей кровати и, неизменно размышляя о событиях прошедшего дня, неизменно констатировал, что снова ни на шаг не продвинулся к своей цели. В одну из ночей он снова встретился с Фредером, они говорили около двух часов, но так ничего и не достигли. Фредер был по‑прежнему полон недоверия, а Курт по‑прежнему не мог сказать ему ничего определенного. Меж тем корабль приближался к самой дальней точке путешествия – двойной системе Плутон‑Харон. Еще несколько дней, и он повернет назад. Наступало время действий, но Курт понятия не имел, что он должен делать.

И вот однажды привычный рутинный распорядок дня был нарушен. Находящийся в каюте маленький динамик внезапно ожил, и Курт услышал приятный доброжелательный голос:

– Господин Лонгсон, простите, что я беспокою вас, но я хотел бы пригласить вас на чашку чаю. Буду очень рад, если вы примите мое предложение.

Курт не знал, тревожится ему или радоваться.

– Простите, но с кем я говорю? – поинтересовался он. – И куда вы меня приглашаете?

Динамик молчал.

Курт лихорадочно размышлял. Что происходит? Неужели это и есть долгожданная возможность найти ответ на все вопросы?

Он быстро вскочил с кровати, глянул в зеркало и снова, в который раз, поморщился при виде дурацкой ночной рубашки. В этот момент дверь автоматически открылась. Курт выглянул в коридор – никого. И только динамик, расположенный над самой дверью, любезно сообщил:

– Пожалуйста, пройдите к лифту и поднимитесь на верхний этаж.