– А как же тогда? – недоумевал Клюв.

– Ты кислое любишь?

– Кислое? Какое кислое?

– Ну, например, лимоны, – сказал Петрухин.

***

Белые ночи в Питере… Белые ночи – и этим все сказано. Если ты никогда не был в Питере в белые ночи… о, если ты не был!… Приезжай. Приезжай обязательно. Плюнь на все дела. На дачу. На огород. На ремонт, который ты откладывал три года, а теперь наконец взялся сделать. Скажи жене: «Достала! Ты меня достала…» Начальника, который не дает отгула, пошли в жо… ну это… ну договорись с ним по хорошему. И приезжай.

А когда ты окажешься на набережной ночью в середине июня, ты сам все поймешь.

Сначала тебя охватит восторг. Восторг, ощущение чуда. Ощущение, что ты попал в фантастический мир сказки и сам стал маленькой частью его. Огромный небесный купол над тобой чист, полет ангела в его выси бесконечно прекрасен. Почти невозможен в своем совершенстве.

А потом… потом тебя охватит тоска. Ты и сам не поймешь: отчего она? Откуда? Зачем? Но похожая на тепло остывающего гранита набережных тоска войдет в тебя… бесшумно, бесшумно… Да отчего же так? Оттого, что нельзя сохранить каждую секунду этого мира. Оттого, что каждую секунду он меняется, а ты не можешь вместить их все… А волна от прошедшего катерка накатывается… накатывается, накатывается… облизывает шершавую гранитную стену набережной и исчезает. Белая ночь умирает, растворяясь в рассвете, и медленная смерть ее совсем незаметна.

…Алексей Алексеевич Клюев плевал на все эти страдания по белой ночи. Он крепко сжимал в руке ремень спортивной сумки, которую нес на плече. Внутри лежала, прикрытая футболкой, граната «Ф 1». Она же – «лимонка», «фенька», «эфка». Клюв был спокоен. Он хорошо раскумарил и был спокоен, как сфинкс. А под стелькой кроссовки лежал еще один чек герыча. А еще лежали в кармане баксы… Скоро, когда он сделает дело, у него будет много денег, а следовательно и героина. Светку сучку с хвоста долой! Пусть на кайф п…дой зарабатывает. Он теперь и сам, без нее, с усам. Он – киллер. То, что первое покушение не удалось, ничего не значит… Ничего. Ведь обратились деловые именно к нему. Значит, оценили. Значит, разглядели в нем силу и решимость.

Клюв едва не прозевал тот закуток, о котором говорил ему Петрухин. Но вспомнил все таки и, воровато оглянувшись по сторонам, юркнул за куст шиповника. Теперь оставалось только ждать. Под кайфом это нетрудно, только бы не задремать.

Клюв посмотрел на часы (часов у него давно уже не было, да и ни к чему они, но Петрухин приказал: купи, для дела нужно), время приближалось к полуночи… Чертова белая ночь – светло, как днем. А дела злодейские темень любят, мрак. На крайняк – непогоду. Вот как было с Лисой… Гром, молния, ливень – самого страх разбирал, руки ходуном ходили… Маринка сучка тогда раскумарить как следует не дала. Сказала: сделаешь Лисицу – можешь торчать сколько влезет, а пока – уволь. А дала бы тогда раскумарить – он бы стал спокойный, как скала, и завалил бы обоих верняк… И Лису, и мужика ейного. Зубами бы загрыз… Клюв привалился плечом к забору и прикрыл глаза.

***

Часы в кабинете Брюнета пробили полночь. Кондиционер последние дни барахлил, и в кабинете было душновато. Плавали густые клубы дыма. Гувэдэшный полкан и Брюнет выпили изрядненько. Петрухин и Купцов воздерживались, но тем не менее выпили и они. Полковник сначала держался настороженно, но потом расслабился и лил в себя виски – будь здоров, будто портвейн за рубль девяносто семь. Отпустил Валентин Петрович тормоза, начал хлестаться, как младший лейтенант.