Алеша уставился в окно: темнеет медленно и ярко, заросли подступают ближе, уйти туда, в блаженные края, где он никому не нужен и ему никто. А кому я нужен? Никита отмахнулся благодушно:

— Не преувеличивай. Кому и когда мешал крест? Грешили в свое удовольствие.

— Вообще-то ты прав. Всегда все было можно, но об этом не знали. И тут возникает одна тонкость: да, грешили, но с муками совести. Эти самые муки обостряли наслаждение до упора, доводили мучеников до экстаза. Красиво жили. Теперь узнали, что совести нет, все можно — и удовольствие не то. Пресно и доступно. Правильно я говорю, молодой человек?

«Вот черт! — подумал Алеша, взглянув из блаженных краев в прошлую ночку без лица. — Ведь прав!»

— Жека, мне тебя очень жаль, — заметил Митя.

— Да ну?

— Тебе ж все можно — и удовольствие не то. Без упора, без экстаза. Пресно, доктор, так?

Вэлос с улыбкой поднял руки вверх.

— Сдаюсь, поймал! — и отпил приличную дозу. — Нет, Митя, не так.

— А как?

— Сказать?

— Скажи.

Реплики повисли в чреватой чем-то паузе. Пауза стояла, как жгучее вино в переполненной прозрачной чаше, готовое пролиться (полуподвальный вариант: водочка в граненом стаканчике). Лиза засмеялась вдруг и пролила несколько капель шампанского на жадный язык Арапа, прижимавшегося к ее коленям. Пес дернулся и фыркнул с отвращением, она сказала:

— Не нравится? Ему не нравится… — погладила доверчивую морду. — Арапушка хороший, — и обратилась к Вэлосу: — У вас несчастная любовь, правда?

— Чего-чего?

— Ну, вы сказали, что все доступно, а когда Митя вас пожалел, сознались, что не так. То есть недоступно, правда?

— Это чья ж такая шустрая девочка растет? — удивился доктор.

— Не узнали? Я племянница.

— Как не узнать! Умненькая такая малютка была, прыткая, а стала еще лучше. Прям не налюбуюсь.

— А вы постарели.

— Сил моих нет! — закричал Никита и захохотал. — За племянницу! Прелесть!

В приятном оживлении занялись шампанским, Сашка спросил:

— Митя, знаешь такого философа — Плахова?

— А имя-отчество?

— Твои: Дмитрий Павлович.

— Это мой дед.

— Дед? Почему ты о нем никогда не рассказывал?

— Зачем? — Митя нахмурился. — Впрочем, ерунда. Приказ отца, должно быть, сработал, еще в детстве: никогда ничего никому. Откуда ты его выкопал?

— В букинистическом на Чернышевского продавалась книжечка «Обожествление пролетариата». Меня поразило совпадение…

— На Чернышевского? — переспросил Митя. — Когда?

— Я купил, — Сашка порылся в портфеле, стоявшем у ног. — Бери. Твоя. (Митя медлил.) Да бери. Дар друга.

— Спасибо.

— Разве ты не читал?

— Все уничтожено.

— Ну, в Ленинке наверняка есть.

— Не читал. — Митя открыл небольшой переплетенный в черную материю томик. — Ну да, 1914 год, издание Сабашниковых. Странно все это.

— Четырнадцатый год, — тихим эхом повторил кто-то. — Что они могли знать?

— Декаданс знал, — строго возразил потомок. — Предчувствовал. Это был последний пир — на краю. Потом — провал.