– Спасибо, – искренне поблагодарил я.

Мы распрощались если не друзьями, то коллегами, озабоченными одной проблемой.

На улице я негромко предупредил своего помощника:

– О разговоре никому. Ни ребятам. Ни Русакову.

Все последнее время мне не давала покоя и зудела, как посыпанная солью рана, очень неприятная мысль: у нас завелся засланный казачок. Где? Кто? Не знаю. Но всякие фатальные события обычно происходят очень быстро после того, как мы суем куда-то нос и об этом становится известным руководству и коллегам. Дятел где-то совсем рядом. Свой. Предают только свои. Чужие не предают. Чужие идут по своей вражьей дороге и прямо говорят об этом.

– Твое слово, командир. Мне только выполнять, – без особой радости отозвался Горец, которого напрягли мои слова о том, что нужно утаить сведения от руководства.

– Не хочу еще свидетелей терять. Нам и так обрывают все ниточки.

– Тогда за канат надо цепляться, – хохотнул Горец.

– Вот и будем искать этот канат. И при этом помалкивать… Ладно, – кивнул я. – Ты давай в полпредство. Может, там найдешь информацию на этого Квазиморду и на Кащеева. А я проедусь до изолятора…

Глава 13

Десять минут ожидания на трамвайной остановке были вознаграждены приближающимся стуком колес. Но дождаться трамвая – это половина дела. Я заранее напрягся в предчувствии жаркой битвы за место в одном из сдвоенных деревянных вагончиков. И с трудом вышел победителем, оказавшись внутри.

– Передавайте деньги за проезд!

– Вам так приятно стоять на моей ноге?

– Да отпустите же мою сумку, наконец! Она давно не знает денег и хлебных карточек!

– Дура толстая!

– Придурок пьяный!

Обычное звуковое сопровождение движения переполненного трамвая. В давке, под людской гомон, стук и звон сигналов проплывали за мутным окном улочки с приземистыми старыми домами, деревья и скверы. Город был очень зеленым.

На площади Свердлова толпа вынесла меня наружу, едва не заныкав слетевшую с моей головы кепку. И передо мной предстал восхитительный громадный пятикупольный собор Александра Невского, построенный к столетию победы над французами. Власти давно пытались прикрыть его, как вредоносное религиозное учреждение. Были сомнительные планы сделать там планетарий или музей атеизма. Но не сподобились, опасаясь нервировать и так до крайности озлобленных верующих.

Около собора, как обычно, толпился самый разный люд – богомольцы, нищие. Шныряли чумазые и исхудавшие беспризорники, привычно присматриваясь, где бы что стащить.

Меня ухватила за рукав женщина, перепоясанная платками, в дырявом пальто и валенках не по погоде:

– Подайте Христа ради! Не дайте помереть с голоду!

Видя, что я притормозил и прислушался, нищенка заголосила с новой силой:

– Дайте денежку на хлеб! Или хлеба! Я пять дней не ела! Дети мои от голода умерли!

– Да-а, – протянул я. По хитрой физиономии женщины, вполне, кстати, сытой, этого не скажешь.

– Вы еще здесь живете хорошо, – продолжала завывать она. – Нужды не видите! А в нашем крае поголовно все умирают с голода! У нас там уже нет никаких колхозов!

Я вздохнул, прикидывая, что с ней делать.