Из грузовика, тяжело бухая подошвами сапог, спрыгивали бойцы войск ОГПУ. По моей команде они уверенно и профессионально блокировали все подходы к имению. Теперь оттуда никто не сбежит. А я, Горец и председатель двинули в избу.

– ОГПУ! – прикрикнул я, едва ступив за порог. – Всем оставаться на местах! Выполнять требования! Не сопротивляться законным действиям органов при обыске. Понятно?

Все семейство было в сборе. Сразу было видно, что главенствует здесь массивная, квадратная, как буфет, тетка. Притом она была не опухшая от голода, а просто крупная и толстая. Из угла на нас с ненавистью смотрел тщедушный мужичонка с обширной лысиной и жиденькой бородкой. А еще пялились детские глаза.

Вовремя мы зашли. На печи как раз вскипел бак с каким-то варевом. И меня замутило от предчувствия, что в нем.

– С мясным обедом! – проговорил, прищурившись недобро, Вася Говорун.

Ну так и есть. В баке варилась нога. Притом далеко не баранья. Человеческая!

За нами в избу зашли командир сопровождения войск ОГПУ и его боец. Глядя на бак с варевом, боец, прикусив губу, начал невольно креститься и бормотать:

– Ох, покарай, Господь, тварей.

Командир прошипел ему тихо, но я услышал:

– Отставить поповщину. Да и Господь высоко. А на земле мы караем.

Ну а потом нашли и черепа. И захороненные косточки, в том числе детские, на конюшне, где проживала тощая кобыла.

– Сколько человек слопали? – спросил я.

– Да нисколько. Не то это. Не мы это, – бессвязно бормотал худосочный отец семейства. – Что к нам пристали? Мы народ послушный!

– Врешь, собака! – Я вытащил наган и ткнул ему в шею.

Он глянул на меня. Глаза в глаза. И в его очах царила какая-то необъятная жуткая бездна.

Точно, нелюдь! Голод – он экзаменатор. Он проверяет, насколько ты человек. И сколько у тебя есть воли – оставаться им. Кто-то борется до конца, спасая себя и других. Кто-то лезет в петлю – это слабость, выход для нестойких натур. Самоубийств от недоедания в области полно, но их еще можно как-то оправдать. А кто-то лихо проделывает обратную эволюцию – от человека к животному. Даже хуже. Это какое-то древнее зло в кристально чистом виде. И это по-настоящему страшно.

– Тебе хорошо при партийном пайке с колбасой и разносолами. – Гримаса то ли улыбки, то ли боли скривила лицо мужичка. – А поголодай с наше! Сам бы стал человечков жрать, бражкой запивать да причмокивать! Вам, чекистам, людей жрать привычно!

Тут будто какая-то волна на меня нахлынула и захлестнула с головой. Эта волна смывала самоконтроль, обнажая неукротимую ярость. Я шагнул назад. Поднял наган. И выстрелил.

Раздался резкий, короткий, оглушительный в избе щелчок. Запахло порохом.

Я зажмурился. А когда открыл глаза, увидел хозяина дома на полу.

– Вставай, мразь! – пнул я его носком сапога. – Не притворяйся.

Конечно, я его не убил. Пуля воткнулась в стену рядом с ним, едва не задев ухо. Какие бы чувства меня ни захлестывали, я никогда не отдамся им полностью. Во мне живет такой хитрый контролер-кондуктор, который в подобных случаях останавливает и вопит во весь голос: «Нельзя, остановись!» Но нервное напряжение выплеснуть надо, иначе оно просто разорвет изнутри. И этот выстрел вернул мне душевное равновесие.

Но этот мой порыв теперь надо использовать во благо общего дела. Я пнул хозяина дома ногой и обернулся к его жене. Гаркнул на нее:

– Сколько народу схарчили?! Отвечай! Или сейчас обоих положу!

Посмотрев на меня даже не испуганно, а как-то вяло и презрительно, хозяйка пожала плечами:

– Ну где-то десятерых.