— Ой, да ты же совсем холодный! — тихонечко взвизгнула Ревекка и, сжавшись в комок, постаралась отодвинуться.

— Подожди, сейчас я тебя согрею…

Иртеньев притянул женщину к себе, но Ревекка, уже проснувшись, решительно запротестовала:

— Нет уж, хватит, и так всю ночь спать не давал…

Высвободившись, она повернулась к Иртеньеву спиной, да и он сам, постепенно согреваясь, внезапно почувствовал, что бессонная ночь сказалась и на нём, мягко заставив погрузиться в блаженный утренний сон.

Когда полковник снова открыл глаза, сквозь зашторенные окна светило солнце, угли, догоравшие в камине, излучали тепло, а на кухне аппетитно шипела сковорода. Ревекки рядом не было, и значит, это она принялась готовить завтрак.

Иртеньев потянул носом, пробуя определить, что же там жарится, но угадать не смог и, со смешком откинув одеяло, встал. Желания одеваться не было, и он, сдёрнув со спинки кровати полотенце, соорудил что-то вроде набедренной повязки.

Прошлёпав по комнате, Иртеньев заглянул через открытую дверь на кухню и замер от восхищения. Там, у плиты, хлопотала Ревекка, из всей одежды на ней был только опоясывающий голубой шарф с пышным бантом на боку, да удерживающая волосы алая лента.

Неизвестно почему полковнику вспомнилось, что именно так он представлял себе в юности вакханок, и, не в силах сдержаться, Иртеньев, неслышно подойдя к подруге сзади, шутливо шлёпнул её по наполовину выглядывавшей из-под шарфа тугой ягодице.

Ревекка, чуть не выронив нож, которым она что-то помешивала на сковороде, испуганно пискнула, повернулась и, отлично понимая, что это всего лишь своего рода ласка, благодарно ткнулась носом в плечо Иртеньеву.

— Ой, как гренками пахнет… — полковник зажмурил глаза и принюхался. — Ты, выходит, и куховарить умеешь?

— Умею. Я тебе ещё рыбу-фиш по-еврейски приготовлю, а сейчас… — Ревекка повернулась к плите и перевернула шипевший на сковородке внушительный кусок мяса. — Тебе стейк прожареный или с кровью?

— Прожаренный, — улыбнулся Иртеньев.

— Про-жа-ренный… — чуть ли не по складам протянула Ревекка, наклонилась над плитой и вдруг спросила: — Ну как, хорошо в Америке?

— Хорошо-то хорошо… — Иртеньев принялся не спеша оглядывать кухонное убранство. — Только уж больно многие с оружием бегают.

— А ты разве нет? — Ревекка выпрямилась и с хитрецой посмотрела на Иртеньева. — Тоже револьвер таскаешь…

Конечно, Ревекка видела его «бульдог», но сказала об этом почему-то только сейчас. Отголосок былой тревоги тут же мелькнул в подсознании полковника и сразу пропал. Сейчас ему не было дела до всяких треволнений и, пожав плечами, Иртеньев ответил:

— Привычка. Да и какое это оружие, так, пукалка…

Странная волна спокойствия и душевного комфорта накатила на полковника, Иртеньев непроизвольно выглянул в окно и вдруг со всей отчётливостью осознал, что у него навсегда останется в памяти вид этой поляны с таким символическим названием Хэппи-Крик…

Погода на первый взгляд казалась приемлемой, но откуда-то с норда накатывала крупная зыбь. Большие волны раскачивали пароход, и он то грузно переваливался с боку на бок, то скатывался вниз, чуть ли не зарываясь носом в воду.

Похоже, где-то севернее ветер разгулялся не на шутку, отчего большой грузопассажирский «Шаумут» так мотало, что даже привычного к качке Иртеньева время от времени начинало подташнивать, и он судорожно сглатывал накопившуюся слюну.

После сказочного месяца в домике у ручья Ревекка вместе с Иртеньевым долго поджидали в Сан-Франциско подходящий коммерческий рейс на Иокогаму, и у полковника было достаточно времени, чтобы подумать.