Лена не смогла толком уяснить, что же это такое — «нирвана», но переспрашивать не стала.

— Великий Дандарон писал о так называемой «общей карме». Это вроде коллективного влияния на судьбу. Выходит, перед Катастрофой люди умудрились до крайности загадить эту карму. Каждый конкретный человек мог быть и не виноват, но все вместе... Доигрались мы, короче.

— Борис тоже что-то подобное говорил, — осторожно добавила Лена, вспомнив аналогичную беседу с Молотовым. — Что Третья мировая как бы Страшный суд, расплата за грехи. Так христиане считают. А вы с кем согласны?

— Я? Ни с кем, — отвечал отшельник.

Голос Данзана звучал равнодушно, отстраненно, но Лена уже привыкла к его манере излагать мысли. Она понимала: сейчас в душе Доржиева бушует ураган. Если бы не напускное безразличие, он сейчас прыгал бы по комнате, размахивая руками.

— Ничего еще не кончилось. Не было никакого Страшного суда. Просто... Просто люди в очередной раз отмочили глупость. Да, масштабы глупости впечатляют, но окончательный приговор человечеству не вынесен. Бог, каким бы он ни был и как бы он ни назывался, терпеливо ждет, выкарабкаемся мы из каменного века, или нет. И может быть, — тут Данзан не выдержал и вскочил на ноги, — может быть, ядерный кошмар и есть испытание человека на прочность. Последнее, решительное. Шанс доказать, что мы не только на глупости способны, но и на Поступок... Именно поэтому, кстати, я вас и принял. Одному выжить легко. Спасти хотя бы несколько людей — вот это уже дело, достойное мужчины.

— Спасибо, — произнесла Лена чуть слышно.

Данзан лишь лениво махнул рукой, и в изнеможении опустился на циновку. Отшельник очень не любил, когда его за что-то благодарили.

Лена сидела напротив, не сводя глаз со своего учителя, и в благоговейном молчании обдумывала все, что только что услышала.

Тихо было на острове и в жилище отшельника.

Ветер качал кроны деревьев. Шуршала среди корней опавшая весна. То тут, то там слышалось щебетание белок, прыгающих с ветки на ветку. Где-то журчала вода в ручейке. Не ядовитая, не несущая гибель всему живому, а чистая, прозрачная, живая вода...

«Все слишком хорошо. Слишком спокойно, — подумалось вдруг Лене, — так не бывает...»

* * *

Наступила зима.

Жизнь на спасательной станции с приходом холодов стала гораздо сложнее. Если бы Данзан не начал готовиться к зимовке еще в сентябре, плохи были бы их дела. Запасы пищи и дров помогли обитателям острова продержаться несколько самых снежных и морозных дней. Потом то Данзан, то Борис начали делать вылазки на улицу. Они раскапывали снег в поисках съедобных кореньев, ловили рыбу в прорубях, иногда охотились на белок, популяция которых с приходом холодов ничуть не пострадала.

А вот Лена сидела в четырех стенах почти безвылазно. На просьбы девушки поручить и ей какую-то работу вне дома (о простых прогулках Рысева не заикалась), Борис неизменно отвечал:

— Тебе, Ленусь, там делать нечего.

Если температура на улице поднималась до минус десяти, Лене разрешали выходить на улицу, но тоже ненадолго.

— Демоны на Крестовском беснуются, — объяснял Борис причину беспокойства. Он вздрагивал каждый раз, услышав жуткие звуки, доносящиеся из-за реки, и старался как можно скорее загнать девушку обратно в дом.

В стенах спасательной станции тоже все время находилось, чем заняться, да и Данзан с наступлением холодов стал уделять гораздо больше времени обучению Лены основам буддизма. И все же Лена то и дело с тоской посматривала в окно на запорошенную снегом поляну.