Слегка отдышавшись, они потащили тело пострадавшего к дверям. На приступочке тело бормотнуло что-то недовольное и начало подавать разные другие признаки жизни. Преодолев реанимационный приступочек, они втащили оживающего героя в просторный холл и скинули его в объятия ближайшего к дверям дубового кресла. Герой отчетливо ойкнул.

— Жить будет, — утвердил Михаил уже выданный ранее диагноз и оглядел обшитое розовым кедром помещение в поисках Натальи. Той в холле уже не было. Зато его взгляд порадовала изобилием неприкрытого тела девушка-портье за стойкой напротив. Обнаженные во множестве участки тела мадемуазель очень удачно гармонировали с окружающим ее розовым кедровым интерьером.

— Дерева вы мои, дерева… — пропел Михаил, беря курс к стойке, как одинокий фрегат к уютной пристани. По дороге спохватился и умолк, но поздно: девушка уже ответно улыбалась на его легкомысленную песню. Он подошел, деревянным голосом попросил у нее номер на ночь (здравствуй, дерево, я твой друг!), получил ключ в придачу с мягким многообещающим прикосновением руки, после чего повернулся и, ощущая всей спиной ее бархатный взгляд (эх, девчонки, березоньки вы мои гибкие!), направился в бар.

На третьем ярусе отеля имелся еще открытый ресторан, где столовались по большей части приезжие, тогда как местная шатия (в том числе и Петр с Михаилом в былые времена) предпочитала гулять в нижнем баре. Так что место встречи было негласно определено.

Золотая портьера беззвучно отъехала, и Михаил тут же ощутил легкое дуновение юности. Здесь все осталось неизменным: тот же рассеянный пыльный свет, льющийся из имитаций витражных окон, те же коричневые, потемневшие словно бы от времени дощатые стены, та же стоечка в уютном углублении, а рядом с ней на своем коронном месте — позаимствованный бог знает в каком бородатом столетии музыкальный автомат, старый хрипатый бродяга, спевший Михаилу Летину лучшие в его жизни песни. Громоздкий антиквариат ностальгически подмигивал Михаилу полированными кнопками.

Сам бар пока что пустовал: завсегдатаи подтягивались сюда не раньше семи часов. Лишь за стойкой была видна склоненная белокурая головка: девушка-бармен присутствовала здесь в качестве бесплатного приложения к автоподатчику, для поддержания псевдоисторического имиджа заведения, и ее работа — крутиться за стойкой и строить посетителям глазки — начиналась вместе с наплывом народа. Когда Михаил врубил на старом бродяге свою любимую «Never!» Эдди Ровера, она приподняла голову и мазанула по нему прозрачно-рассеянным взглядом. Эх! Совсем иначе встречали его здесь в былые времена. с Михаил, вздохнув, прошел за один из дальних столиков.

— Два больших пива тысяча первый номер, конец заказа, — сказал он вазочке с гвоздикой. Вскоре над стойкой поднялся «флаер-разведчик» — металлический, шириной в два пальца диск, несущий на себе две пузатые пенные кружки. Подлетел и завис услужливо по правую руку от Михаила. Он снял и кружки, сказал официанту:

«Свободен, бой.»

Блюдо проплыло обратно в бар дожидаться там следующих заказов. Михаил покосился озабоченно на свои часы: брат запаздывал уже на семь минут. «Скрасим себе часы ожидания», — подумал Михаил, поднося к губам кружку, и принялся крупно глотать солоновато-терпкую прохладу. Осушив с налету добрую половину литровой емкости, он стал цедить пиво, втягивая его сквозь зубы тонкой струйкой и думая о том, какое неудачное время назначил Петр для встречи: народу никого, и засветятся они тут, как два маяка в ночном океане. Девчонки его уже заприметили и смогут, если их спросят, описать кому надо во всех подробностях.

Костерок неприятных мыслей разгорался все ярче, и пиво его не тушило, а только добавляло шипения и пара.