– Мне тут ещё на часок работы, – предупредил слесарь и на ответ Ани: «Чем дольше – тем лучше» с удивлением оторвался от замка и озадаченно посмотрел ей вслед.

В комнатах царил полумрак задёрнутых штор и блаженная тишина.

Открывая по ходу все двери, Аня заглядывала в ванну, туалет, кухню, обе комнаты – никого.

Но прикрытая дверь спальни заставила сердце замереть. Они никогда её не закрывали.

Была не была.

Скрипнув петлями, дверь отворилась, и Аня увидела разобранную кровать, посреди которой стоял её рюкзак с приколотой к ткани запиской.

У Ани всегда было отличное зрение, поэтому она без труда прочла крупный разборчивый почерк: «Держи язык за зубами».

Её затрясло от гнева и унижения.

– Гады, ещё угрожают. Ходили по квартире, трогали всё своими погаными лапами. С намёком разобрали постель…

Ярость застилала глаза и, туманя разум, не позволяла заплакать или, повинуясь обычному женскому инстинкту, позвать на помощь.

– Гады, фашисты!

Отшвырнув рюкзак в угол, Аня дрожащими руками содрала с постели бельё и сунула его в мусорное ведро.

Бросилось в глаза, что, кроме кровати, в квартире ничего не тронуто: шкатулка с украшениями на месте, свёрнутые в трубочку деньги привычно торчали из сахарницы сервиза «Мадонна», привезённого из турпоездки по ГДР бабушкой Леной, когда Аня ходила в первый класс. Всё просчитано до мелочей – в милицию идти не с чем. Вещи вернули, деньги не тронули. Первым порывом было – вымыть, вычистить, отдраить. Соскрести с пола скверну до последней пылинки, чтоб выветрить омерзительное присутствие посторонних, расхаживавших здесь как хозяева. Горячую воду, как всегда в это время, отключили.

Не переодеваясь, Аня ринулась в ванную набирать воду и немедленно принялась мыть пол спальни, щедро черпая тряпкой через край.

Дойдя до пианино, она остановилась и любовно провела по крышке тыльной стороной ладони, доверительно сообщив ему, как старому другу:

– Скоро мы с тобой расстанемся. Не обижайся, но я обещала тебя отдать в музей города Олунца. – Вытерев руки прямо об юбку, Аня тронула клавиши и под задумчивую музыку Шопена мысленно принялась объяснять старинному инструменту: – Не обижайся, фортепиано, но ты так хорошо и уникально, что тобой не должен владеть один человек. Твоё место не здесь, в небольшой гостиной. Ты должно стоять в парадном зале и дарить людям музыку. Там, в Олунце, остались две чудные женщины, которые хотят давать музыкальные вечера в музее. А играть на тебе буду не я, выпускница музыкальной школы, а самая настоящая певица с консерваторским образованием. Уж она-то знает твою истинную цену. Конечно, я неправа, что, даря тебя музею, я не посоветовалась с папой, но он наверняка одобрит мой поступок, кроме того, дедушка Костя всегда говорил: «Наше пианино – музейный раритет».

– Хозяйка, принимай работу, замки как в цюрихском банке! – в дверях, вытирая руки, стоял весёлый слесарь. Он кивнул на пианино: – А вы хорошо играете!

– Спасибо.

Два стальных новеньких замка с поворотными ключами внушали уважение, и Аня подумала, что нежданного вторжения можно не опасаться.

Но спать на кровати, к которой касались руки бандитов, ей казалось омерзительным, и ночь Аня скоротала на Костиковом диванчике в детской комнате.

Несколько дней Аня не выходила из дома. Запершись на все замки, валялась перед телевизором, разговаривала по мобильнику с папой и Костиком, доедала продукты из холодильника и играла на пианино, вкладывая в мелодии всю душу. На третий день напряжение немного отпустило, и в понедельник утром, едва проснувшись, она набрала телефонный номер библиотеки и услышала в трубку радостное восклицание Ады Львовны:

– Анечка появилась! Вот и замечательно! Жанночка вас уже заждалась!

* * *

Зарядивший с утра мелкий дождь загнал всех пешеходов под зонтики и вынудил лоточников закатить свои тележки ближе к навесам.