— Вот любимая вещь того гонца. В дорогу ее никогда не берет — обронить боится.

Упрям обхватил пряжку пальцами, еще ни на что не надеясь… но вдруг само собой как-то, без заклинаний и подготовки — у него получилось ощутить жизненные токи хозяина вещи. Ласковое тепло растеклось по ладоням. Упрям облегченно вздохнул:

— Жив гонец.

Болеслав удивленно приподнял бровь, но спросил только одно:

— Что же, опасность есть какая?

— Боюсь, что да.

От наблюдавшего за ними Невдогада не укрылось, как смягчился взор боярина. Забота о людях в его глазах стоила того, чтобы предать забвению мелкие грехи.

— Тогда возьми себе на время, — сказал ошуйник. — Если, не приведи боги, что стрясется с парнем — дай знать.

— Через ласовичей передам, — кивнул ученик чародея.

* * *

По дороге домой Упрям завернул в кузнечную артель. Несмотря на торговый день, заправлявший ее делами коваль Твердята, лучший из лучших искусников дивнинских, сегодня на ярмарке не появлялся, отправив вместо себя учеников. Сам же вместе с помощником Глубой был занят чрезвычайно важным для него изделием.

Кузня стояла за пределами городской стены, на самом берегу Дивичи, небольшого притока Дона Могучего. Ей и не требовалась защита стен — жилище и рабочее место Твердяты представляло собой самостоятельную, хорошо укрепленную башню. И забор выше человеческого роста, и терем, и собственно кузня были сложены из неохватных дубовых бревен еще дедом его, а Микула, отец Твердяты, в свое время выкопал ров, полукругом охватывающий его хозяйство и одним концом смыкающийся с Дивичей. Теперь подойти к кузнице можно было только с одной стороны. По верху забора Микула нарезал бойницы и приладил прочные леса для стрелков, а под теремом выкопал просторные погреба для припасов.

Все это было сработано не забавы ради. Еще дедам досталось разбуянившихся навей усмирять, пыталась нечисть в те поры до столицы добраться. Набеги из Степи, вызванные буйством Баклу-бея, города не коснулись, но было дело двадцать лет назад: орда хасудов из Дикого Поля, перейдя Волгу выше Итиля-города, прошла огнем и мечом по южной окраине Тверди и поднялась по Дону до столицы, в то время как сговорившиеся с ними половецкие роды, разметав полян, ударили по Дивному с суши. Не испытывали еще стены Дивнинские такого жестокого натиска. Наум подробно рассказывал о той войне. Шаманы степняков перехитрили и Совет Старцев, и дольные дружины, проведенные, как и нынче предполагалось, тайными тропами, рассеялись, перекрывая ложные направления ударов. А уж дважды подряд провести войско тайными тропами никому не под силу, хоть всех кудесников земли собери воедино. И больше недели Дивный держал осаду, пока дольники не подошли на подмогу.

Рассказы о той осаде до сих пор будоражат молодые умы и заставляют мальчишек страдать от самой черной зависти к старшим. В городе осталась пятая часть дивнинских полков и Охранная дружина, все прочее — ополченцы. Были приступы, были воинские хитрости и магическое противоборство, были дерзкие вылазки осажденных. Кузница показала себя с лучшей стороны — она вместила в себя полсотни поселенцев, не успевших домчаться до городских ворот. Когда подступила орда, мужиков там было тридцать семь. Капля в море — но чашу капля переполняет.

Взять крепостицу налетчикам никак не удавалось, с городской стены ее надежно прикрывали стрелами. Дивича тоже мешала. И мимо нее на приступ ходить было несподручно: кузнец со товарищи, нимало не смущаясь небольшой численностью своего отряда, расстреливали вражьи спины, норовя подкосить сотников и десятников да бойцов, несущих лестницы. И гореть кузня не желала: огненные стрелы прогорали и гасли, а дубовые бревна, особым образом проморенные, занимались очень неохотно, так что осажденные всегда успевали залить их колодезной водой.