Если бы не злость, Мария расплакалась бы.

Анна и миссис Ленгфорд убедили ее в том, что она добровольно стала объектом всеобщей жалости и даже насмешек, поскольку создавалось впечатление, что все знали об адюльтере ее мужа – все, кроме нее.

Напоследок Вильгельм еще раз взглянул на безмятежно улыбающуюся Елизавету. Судя по ее виду, она была довольна его визитом.

Он чувствовал себя помолодевшим на несколько лет. Елизавета привлекала его больше любой другой женщины – и он не совсем понимал, чем именно. Она была образованна, умна и бесстыдна; последнее качество удивляло и смущало его, поскольку он всегда думал, что в женщине ему важней всего скромность и смирение; тем не менее она так страстно желала исполнять каждое его желание, что это не могло не льстить его самолюбию. Она внимательно следила за всеми государственным делами и не боялась высказать свое мнение по какому-либо политическому вопросу. Она была чувственна, но не предъявляла повышенных требований к своему любовнику; иногда ей удавалось возбудить Вильгельма, извлечь максимум возможного из его не самых выдающихся мужских сил. Он стал ее жизнью, и она подспудно тешила его чувство собственного достоинства. Вероятно, он бы так и не узнал, что ему нужно от женщины, если бы не встретился с Елизаветой и она не помогла ему понять его собственные желания.

Он говорил себе, что их связь необходима ему – поскольку позволяла отвлечься от более насущных забот. Слабый физически, но не духовно, он нуждался в частых передышках между ответственными государственными делами. Это было оправданием его супружеской неверности, и он изворачивался, лгал – все только для того, чтобы Елизавета не покинула его.

Вильгельм тихо закрыл за собой дверь и начал осторожно спускаться по лестнице.

Поставив ногу на последнюю ступеньку, он вздрогнул: перед ним стояла его жена. В первое мгновение он даже не поверил своим глазам.

– Да, – сказала она. – Это я.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду, когда ты закончишь заниматься… своими неотложными делами. Вот уж не знала, что почту из Англии доставляют в спальню Елизаветы Вилльерс.

– Подобные выходки не украшают людей и отнюдь не свидетельствуют об их воспитанности.

– Что верно, то верно: принц Оранский – выходящий на цыпочках из спальни своей любовницы!

– Я не желаю слышать больше ни одного слова об этом.

– Разумеется. Но, к сожалению, тут наши желания не совпадают.

– Ты ведешь себя еще глупее, чем обычно.

– Неужели? Каково же в таком случае твое поведение?

– Я не прячусь под лестницами и ни за кем не шпионю.

– Вильгельм…

Он оттолкнул ее руку.

– Ступай в свои покои. Я недоволен тобой. До сих пор мне казалось, что у тебя есть хоть какое-то чувство собственного достоинства…

– А ты? Ты, Вильгельм! Где же твое чувство собственного… У нее задрожал голос, и он не преминул воспользоваться ее слабостью.

– Я крайне недоволен твоим поведением, – холодно сказал он. – Я очень огорчен и не желаю говорить с тобой до тех пор, пока ты не придешь в чувство и не сможешь изъясняться по-человечески.

С этими словами он повернулся и пошел дальше по коридору, а она осталась стоять, растерянная и подавленная.

Анна Трелони и миссис Ленгфорд выбрались из укрытия и отвели ее в спальню.

Несколько дней Вильгельм избегал ее, но все это время ему было не по себе.

Наконец он пригласил к себе Бентинка и не без смущения поведал ему о случившемся.

– Не иначе, кто-то навел ее на мысль совершить этот отвратительный поступок. Гм… судя по выбору места, это дело рук ее служанки Трелони.