— Пачкуны, алкоголики, педерасты! — Громко сказал он. — Разворовали Германию, обгадили ее с ног до головы, натравили на себя весь мир, а теперь ищут куст понадежнее, где можно было бы спрятать свой вонючий зад!

У Фридриха фон Герлаха весело блеснули глаза.

«Начинается», — подумал Вернер.

— Этот несчастный учителишка с комплексом неполноценности и разумом мясника, хромоногий неврастеник, обожравшийся золотом боров, грязный импотент-мазилка, которого я не взял бы к себе и в маляры, — эти люди решают, вернее, уже решили судьбу Германии… И это «сильные» личности, цитирующие Ницше! Да он переворачивается в гробу, когда слышит в их устах свои бессмертные слова! Разве таких вождей ждал он от человечества? Паршивые шулеры, не умеющие вовремя остановиться, подонки, получившие власть и не сумевшие ею воспользоваться для блага Германии!

Барон неожиданно закашлялся.

— Нет, вы только посмотрите, гауптман, что они сделали с учением Ницше, — продолжал барон фон Гольбах, сделав глоток, — как нагло вульгаризировали его, приспособили под свои сиюминутные скотские потребности! «Белокурая бестия», «сильная воля», «удел сильных — мировое господство»… Да подобным же методом, выхватывая отдельные фразы из сочинения этого австрийского господина, я докажу, что он Иисус Христос или по меньшей мере святой Августин.

— Простите, господин барон, — осторожно заметил Вернер фон Шлиден, — признаться, я не отношу себя к знатокам философии Ницше.

Барон нетерпеливо отмахнулся. Сейчас говорил он, и слушать надо было только его. Собственно, и говорил фон Гольбах скорее для самого себя, нежели для собеседников.

— Смысл философии Ницше — в обнажении «полной человечности», — сказал старый барон. — Да, прежде Ницше отвергал Сократа, затем он начинает считать его подлинным созидателем человеческой культуры. Ницше отрицал разум в пользу инстинкта, чувства, аффекта. Это так… Но, может быть, именно у нас, в нашей рассудочной Германии, обязан был появиться человек не от мира сего. Правильно понятый Ницше, который считал, что бог, человек и мир сливаются в одно общее сверхчеловеческое существо, мог бы стать для немцев тем самым духовным вождем, которого мы всегда ждали, стать мессией. Именно он, а не малограмотный ефрейтор, которого в прежние времена я не послал бы вслух даже в задницу, ибо счел бы общение с ним на таком уровне предосудительным для себя. Именно так, молодые люди, именно так!

Фридрих откровенно посмеивался. Гауптман решил, что разговор принимает опасный оборот. На этот раз он не опасался провокаций, но береженого бог бережет…

— Позвольте, господин барон, — начал он, — мне не совсем ясны ваши упреки… Ведь Клаузевиц указывал, что вообще нельзя порицать одно средство, если не можешь указать на другое — лучшее. Не так ли, Фридрих? — Вернер повернулся к обер-лейтенанту.

— Я с удовольствием вам их поясню, свои упреки, гауптман! Да-да, поясню с удовольствием! Надеюсь, я говорю с порядочным человеком, ибо вы друг Фридриха…

Вернер с возмущенным видом развел руками.

— А впрочем, мне все равно, — махнул рукой барон. — Я уже пытался высказать это Эриху Коху, тупому выскочке, и заставил его заткнуться, когда он хотел возражать мне в моем доме, в доме, в котором мои предки как равных принимали Фридриха Великого и «железного канцлера». Так вот, — продолжал барон фон Гольбах, — в отличие от некоторых кретинов мне известно, что история Германии началась не с 1933 года. Значительно раньше. В молодые годы я имел честь быть лично знаком с Бисмарком, гауптман.