4

В начале февраля 1945 года обергруппенфюрер СС Ганс-Иоганн Беме возвратился из Берлина мрачный и злой. Полдня устраивал разнос своим подчиненным, и во всех отделах военной контрразведки СД, гестапо и криминальной полиции шушукались по поводу причин, омрачивших чело их шефа.

Кто-то пустил слух, что Беме скоро «полетит», что Гитлер, а стало быть и Гиммлер, им недовольны, и не сносить Беме головы. Но в это верили очень немногие. Более реальной была версия о нападении русских истребителей на самолет обергруппенфюрера. Один из гестаповцев, обслуживающий кенигсбергские аэродромы, рассказал, в сколь плачевном состоянии находилась по возвращении эта машина. Говорили шепотом, что у Беме на почве этого инцидента чуть ли не нервное расстройство.

Были и другие разговоры, но никто, кроме самого доверенного офицера для особых поручений Вильгельма Хорста, не знал истинных причин свирепости обергруппенфюрера. Во время отсутствия Беме Хорст оставался в Кенигсберге. Он выполнял весьма щекотливое поручение шефа: наблюдать за самим Эрихом Кохом, который вернулся в город после позорного бегства в Пиллау во время общей паники, вызванной броском русских армий к подступам столицы Восточной Пруссии.

Уже с аэродрома Беме послал за Хорстом и приказал ему приехать не в управление, а в особняк обергруппенфюрера на Луизеналлее. Часовые проверили документы Хорста. Ответив на их приветствие, он прошел к дому по узкой аллее, обсаженной невысокими, сейчас заснеженными деревьями.

У входа Вильгельма Хорста встретил личный секретарь Беме — Вальтер.

— Здравствуйте, Хорст! — сказал он, пожимая руку оберштурмбанфюреру. — Шеф ждет вас двадцать минут, и вы будьте готовы…

— Я всегда готов, — перебил его Хорст, — всегда готов, милый Вальтер. Ко всему готов, и даже к разносам шефа.

Но разносов не было, хотя Беме был мрачен, и таким его Хорст, пожалуй, еще не видел. В домашнем кабинете хозяина особняка пол устилал персидский ковер. В углах высились античные скульптуры, в проемах между шкафами и на свободной от них стене висели настоящие фламандцы и подлинный Дюрер. В эсэсовских кругах обергруппенфюрер считался снобом. Он сидел в низком кожаном кресле и лениво махнул рукой, приглашая сесть рядом вытянувшегося в дверях с выброшенной вперед рукой Хорста.

— Садитесь, Хорст, и притворите за собой дверь, — сказал Беме. — В этих самолетах страшные сквозняки, и мне не хотелось бы иметь их у себя дома.

Вышколенный и умный, оберштурмбанфюрер отлично знал, как вести себя с начальством, даже если оно принимает дома. Он осторожно перешел к такому же креслу, в каком сидел шеф, и присел на краешек сиденья. Для этого длинному Хорсту пришлось опуститься на корточки.

Беме усмехнулся.

— Так вам будет неудобно, Хорст, а разговор у нас долгий. Садитесь посвободнее. Сегодня я буду говорить с вами, как с равным. — Он показал на маленький низкий столик, заставленный бутылками и разнообразной снедью — Подкрепляйтесь, Хорст. К началу разговора надо подготовить не только голову, но и желудок.

— Я готов служить вам и фюреру, экселенц! — Эту фразу Хорст произнес, слегка привстав в кресле.

— Это хорошо, мой дорогой, я никогда не сомневался в вашей преданности Германии, фюреру и мне лично, Хорст. Но одного это теперь мало.

— Простите, обергруппенфюрер, но я…

— Выпейте рюмочку мартеля, Хорст. Сами французы — распутное дерьмо, вырождающаяся нация, но коньяки они делать еще не разучились. Наливайте, Хорст!

— С вашего разрешения, обергруппенфюрер, я предпочту виски.

— О, да вы, оказывается, любитель виски, Хорст…

— Что делать, экселенц, я долгое время жил в Америке, а там пьют виски, как молоко, и молоко, как виски.