— То, что вы работали в Штатах, хорошо. Это одно из обстоятельств, побудивших меня избрать именно вас. Что ж, пейте виски, вон та бутылка с краю, а я позволю себе рюмку коньяку.

Обергруппенфюрер оттянул широкий рукав халата, обнажив волосатую руку, и потянулся к бутылке.

— Перейдем к делу, — сказал он.

Хорст выжидающе смотрел на шефа.

— Дело, Хорст, весьма щекотливое и для меня лично неприятное. Я здесь родился, и каждый камень, каждое дерево в этом городе дороги мне. Я не сентиментален, Хорст, в этом вы имели возможность убедиться за время нашей совместной работы, но у нас, немцев, чувство фатерланда развито сильнее, чем у любой нации. Этим мы и сильны, Хорст. И меня, конечно, не может радовать, что этот дом, в котором мы сидим, должен взлететь на воздух, и что сделать это должен я своими руками. Но такова необходимость. Вы хорошо знаете учение Фридриха Ницше, Хорст, вы не из тех кретинов, которые, будем откровенны, засоряют нашу партию. Вы помните, как он призывал сверхчеловека не останавливаться ни перед какими жертвами для достижения своей цели. И вы, Хорст, будете тем единственным человеком, который разделит со мной ответственность за избранное средство. Впрочем, — продолжал Беме, — я ведь, как вы понимаете, тоже лишь ступенька на длинной лестнице, ведущей к небу… Но фитиль подожжете вы, Хорст.

— Фитиль? — спросил оберштурмбанфюрер Вильгельм Хорст.

— Вот именно, мой Хорст. Вы знаете, какая была здесь паника, когда русские едва не ворвались в город на плечах отходивших дивизий? Немногие оказались крепкими духом. Эрих Кох со своей свитой, чиновники магистрата, обер-прокурор Жилинский бежали, как крысы с тонущего корабля…

— Жилинского мы расстреляли, — сказал Хорст.

— И правильно сделали, оберштурмбанфюрер. Жалею лишь о том, что фюрер не повесил, как обещал в своей радиограмме, этого кретина Коха…

— Крейсляйтер Вагнер оказался настоящим наци…

— Да, именно он сейчас на высоте положения, а Эриху пришлось уйти в тень, хотя он продолжает пыжиться, этот надутый осел.

— Но мы отклонились от главного, — продолжал обергруппенфюрер. — Русские сейчас у стен Кенигсберга. Но город не должен достаться им во второй раз. День 22 января 1758 года никогда не повторится. Мы оставим большевикам свалку из их собственных трупов. Немцы будут драться до последнего, а потом взойдут на костер, в котором сгорят русские армии.

— Я начинаю понимать вас, обергруппенфюрер, — кивнул Хорст.

— Вы могли бы сказать об этом и раньше, — проворчал Беме.

Он налил себе коньяку и поднес рюмку.

— Итак, вам лично, Хорст, и только вам одному я поручаю подготовку, пока только подготовку, совершенно секретной операции под кодовым названием «Костер Нибелунгов».

5

…На следующее утро после конфиденциальной беседы с Вильгельмом Хорстом по поводу операции «Костер Нибелунгов» обергруппенфюрер Ганс-Иоганн Беме вызвал в кабинет штурмшарфюрера Элен Хуберт. Два месяца тому назад он взял ее из приемной Хорста и перевел в свою личную канцелярию, присвоил первое офицерское звание СС — Элен закончила прежде специальную секретную школу, о чем знал в управлении только сам Беме.

Она вошла к нему в кабинет, высокая, красивая, с пышными светлыми волосами, затянутая в эсэсовский мундир, который был ей несколько тесноват, но тем активнее подчеркивал особенности породистой фигуры Элен.

— Хайль Гитлер, обергруппенфюрер! — звонко произнесла она и выбросила вперед и вверх правую руку.

— Хайль! — вяло ответил Беме. — Садитесь, пожалуйста, Элен.