— Он сразу повернулся и ушел.

— Успокойся… Второй вариант. Твой кузен выполняет особое задание. И про вашу встречу никому ни слова! Надеюсь, ты не успела еще рассказать обо всем тете Ильзе?

— Не успела… Ты один знаешь об этом.

— И хорошо, и прекрасно. Не тревожь старуху. Она поднимет шум и сорвет задание сына. Забудь об этой встрече. Твой брат погиб на Восточном фронте. И все! Твой брат погиб… Запомнила?

— Да, — сказала Ирма.

— Умница, — сказал Вернер и нежно коснулся губами ее щеки.

— А теперь пойдем к нашим гостям.

«Это четвертый, ставший мне известным случай, когда на эсэсовских офицеров приходят похоронки, а те оказываются живы, — подумал Янус. — Это уже система. Значит, Альфред Шернер, штурмбанфюрер… Живет под чужим именем, обладает, разумеется, «железными» документами по поводу тяжелого ранения и последующего увольнения из вермахта. Не исключено, что этот «покойник» из СС является одним из руководителей отрядов прусских «оборотней». Надо добыть его фотографию. Пригодится, когда будем вскрывать подпольную сеть «вервольфа». Придумать предлог посмотреть семейный альбом Ирмы…»

За столом много пили, ели, танцевали. Гельмут уже выходил со своей новой подругой в соседнюю комнату, а когда вернулся к столу, его щека была вымазана губной помадой.

Снова пили, хором пели «Стражу на Рейне», «Хорст Вессель». Гельмут заверял дам, что «Дас Дритте Райх» бессмертен и расстреливает дезертиров, приглашал принять участие в казнях, обещая приготовить для прелестных фройлен парочку «этих паршивых трусов».

Лизхен с нескрываемым интересом смотрела на своего «сверхчеловека», Ирма больше молчала, а оберштурмфюрер вновь и вновь наполнял рюмки, не забывая при этом предложить тост за победу фюрера, «наших фройлен» и «моего лучшего друга Вернера».

Они пили, танцевали и пели, а в нескольких километрах от города русские батареи занимали огневые позиции. И так много было орудий, что друг от друга отделяло их всего несколько метров.

Бутылки, стоявшие на столе, опустели. Вернер поднялся и прошел на кухню, чтобы откупорить новые.

Вслед за ним в кухню ввалился Гельмут фон Дитрих. Пошатываясь, он подошел к окну и отдернул штору.

— Что ты делаешь?! Свет!

Гельмут махнул рукой. Майор щелкнул выключателем и встал рядом у окна. Оберштурмфюрер прижался к стеклу лбом и смотрел в безглазую ночь, где были дождь и искалеченный город.

— Что с тобой? — сказал Вернер. — Тебе плохо?

— Плохо, очень плохо, мой друг, — тихо сказал Гельмут. — Там, перед девками, я храбрился, а на душе у меня… Если бы ты знал, как погано у меня на душе, Вернер. Знаешь, иногда…

Он не договорил. Вернер обнял его за плечи.

— Перестань. Будь мужчиной, Гельмут. Выше голову! Не все еще потеряно.

— Не все, это верно. Но из этого города мы уйдем. А я ведь родился здесь, Вернер…

Дитрих сжал кулаки.

— Но Кенигсберг им не достанется тоже!

Гельмут схватил открытую майором бутылку и стал жадно глотать из горлышка жгучую жидкость.

Потом с силой поставил ее на стол и отер губы обшлагом мундира.

— Пусть, — крикнул он, — пусть приходят! Пусть приходят, и костер пожрет их вместе с тем, что мы здесь оставим!

— Костер? — спросил Вернер фон Шлиден.

— Да, «Костер»! — сказал Гельмут. — «Костер Нибелунгов».

11

Из речи рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса, произнесенной им на митинге национал-социалистской партии в Берлине и опубликованной в газете «Кенигсбергерцайтунг»:

«Братья, друзья! Большевики, собрав свои силы, на отдельных участках сумели прорвать нашу стойкую оборону и кое-где вступили на священную землю фатерланда! Это не должно обескураживать нас.