— Кто это?

— Я.

И Саида успокаивается.

— Я знала, что ты приедешь, Даур, — говорит она.

Он нагибается к ней, стискивает ее руку.

— Ты откуда?

— С Пицунды.

Голос у него надтреснутый, простуженный.

— Ты промок?

— Немного.

— А где же бурка?

Он махнул рукой: дескать, не до нее!

— Кто у вас дома? — спрашивает он.

— Мы одни: отец и я.

— Это правда?

Дауру очень хочется заглянуть ей в глаза, посмотреть в лицо. Но вместо лица — серое пятно, такое же серое, как пепел на Пицунде… И он выпускает ее руку, холодную, словно ящерица, — как та ящерица с Пицунды…

— Хочешь, я вынесу тебе чашку кофе? — говорит Саида.

— Хорошо, вынеси.

Девушка шлепает чустами по мокрой земле и скрывается за дверью.

Даур отъезжает от изгороди. Нынче ему не до турчанки. Ничего не почувствовало его сердце, кроме неприязни к выхоленной, белолицей Саиде, ибо сердце его осталось там, на Пицунде, вместе со старой Есмой и свежими могилами его собратьев.

Вот как может перевернуть душу один день, всего один-единственный день! И Даур, который всегда глядел только вперед, как сокол, впервые за двадцать лет посмотрел на себя со стороны. И он понял, что стал гораздо старше.

21. СЛЕД ОТ ПЛЕТИ

Два крестьянина — Темур и Согум, снедаемые любопытством, пожелали хотя бы одним глазком взглянуть на логово Кучука-эффенди. Они долго бродили вокруг лавки, выбирая подходящий случай, основательно продрогли и промокли. Наконец, Темур подсадил Согума к высокому окну — и в это самое время кто-то огрел его плетью. Крестьяне, разумеется, бросились наутек.

Плеть оказалась настолько злой, что Темура прошибли слезы.

— Сдается мне, что не простая, а княжеская, — кряхтел Темур, с трудом растирая себе спину. — Кто это может быть? Князей много, а плети их похожи друг на дружку, как черти…

Кто же мог навестить турка так поздно да еще с такой злой плетью у пояса? Это надо разгадать во что бы то ни стало, — решили Согум и Темур. К кому бы обратиться за советом? Где можно отвести душу в разговорах? Ну, разумеется, на рынке! Ну, разумеется же, в зеленных рядах — там самые смекалистые на базаре люди!

И наутро два горца, в раздумье почесывая затылки, направились на базар, где заодно можно было сбыть и остатки Согумова меда.

Погода выдалась солнечная, грязь быстро подсыхала. Согуму и Темуру, можно сказать, повезло с самого начала: они наткнулись на крепкую базарную драку.

Толпа плотным кольцом обступила дерущихся.

— Давай-ка разведаем, в чем тут дело, — предложил любопытный Согум.

Он протиснулся сквозь толпу, увлекая за собой и Темура. С трудом пробились они к самой середине скопища.

— Что случилось? — справился Согум у какого-то зеленщика.

— Этот турок, продавец сладостей, обвиняет того крестьянина, — услышал он в ответ.

— Обвиняет, говоришь?

— Продавец говорит, что крестьянин недодал ему несколько грошей.

— А что тот?

— Отрицает свою вину.

— А что этот?

— Настаивает на своем.

— Но продавец, как видно, дал сдачи своему покупателю сверх всякой меры, — заметил Согум, указывая на человека с разбитым лицом.

Продавец — огромный детина с ножом за поясом — левой рукой держал щуплого крестьянина за ворот рубахи, а правой бил его по зубам, по носу, по скулам.