Он сделал длинную паузу. Закурил. Фон, на котором вырисовывалась ссутулившаяся фигура Кирилла Тамшуговича, составляли тысячи водяных нитей. Они казались грязноватыми. А если бы на них падал яркий свет, они бы серебрились…

— Надеюсь, ничего плохого не совершили? — спросила я.

— А что?

— Было бы неприятно.

— Вам?

— И мне.

— Спасибо на добром слове. Короче говоря, я начал бракоразводный процесс. А звучит-то как! Словно цитата из «Анны Карениной».

— Верно.

Он начинал горячиться.

— Вы сказали «верно». Не то слово! И тон не тот. Ракеты и — бракоразводный процесс! Вам не кажется, что здесь налицо какие-то «ножницы»?

Я сказала, что ничего противоречивого не вижу. Ракета есть ракета, а развод есть развод! О каких «ножницах» он говорит? Об отставании сознания от развития материальных средств? Но это слишком уж грубый пример.

Он махнул рукой:

— Бог с ним, с этим теоретическим спором. Мне было трудно решиться на развод. Казалось, что все в меня пальцами тычут. Неприятная процедура!

Он содрогнулся. Задымил папиросой.

— И вы решили отметить это чрезвычайное событие?

— Ну, что вы, Наталья Андреевна? Кто это отмечает? Однако начало осенних дождей не худо бы отметить. Мне почему-то подумалось, что вы грустите…

— И не ошиблись.

— Что клянете в сердцах эту непогодь…

— Что верно, то верно!

— Мечтаете о Ростове…

— Допустим…

— Строите планы бегства.

Я промолчала.

— Угадал, значит! Вот все это, вместе взятое, и заставило меня предстать пред ваши очи.

— О бегстве рано говорить, — сказала я.

— Послушайте, Наталья Андреевна, мне жаль вас.

Я сидела напротив него, вполоборота. Справа от меня — окно.

Кирилл Тамшугович взъерошил волосы.

— Мне жаль вас, Наталья Андреевна. Проходят ваши лучшие дни в этой глуши. Мало развлечений.

— Что вы имеете в виду?

— Например, театр, кино.

— Вы и сами-то в моем положении.

— В том-то и беда!

Он встал и медленно прошелся по крыльцу. Половицы неистово скрипели под его шагами.

— Я, наверное, не о том говорю, Наталья Андреевна. Если по правде, то я необычайно счастлив, встречаясь с вами. Понимаете? А ничем хорошим отплатить не могу.

Что мне было отвечать? Я молчала. Слушала.

Он наклонился надо мной. Дышал над самым ухом.

— Как бы вы отнеслись к лжецу, Наталья Андреевна?

— Как? Плохо, разумеется.

Голос у него переменился. Стал гуще. Тревожнее.

— А к человеку неискреннему?

— Тоже плохо.

— В таком случае, Наталья Андреевна, не желая быть ни тем, ни другим, я хочу, очень хочу поцеловать вашу руку. Независимо от того, нравится это вам или нет. Я не хочу лгать, изъясняться в каких-то глубоких чувствах. Считайте, что это невинная прихоть.

Он еще говорил что-то не совсем понятное. Я была словно ледяная, может, оттого и не понимала. И он поцеловал мою руку и не сразу выпустил ее.