— Вы играете на пианино? — спросил он.

— Нет.

— У вас руки пианистки. Такие тонкие пальцы…

Я осторожно выдернула руку. Осторожно не потому, что не хотела обидеть его, а чтобы не придавать своему жесту особого значения.

— Я поцеловал вашу руку, Наталья Андреевна, до того, как выпил вина. И вы не можете сказать, что я сделал это под влиянием алкоголя.

Я заняла позицию «стороннего наблюдателя». Совершенно непроизвольно. Не знаю, удалась ли мне эта роль. Не понимаю тех, сказала я ему, кто придает слишком много значения простой любезности. Пусть Кирилл Тамшугович не беспокоится: обиды никакой нет, но не было, кажется, и необходимости в таком театральном жесте с его стороны. Мы люди взрослые. Годы обязывают к более зрелой оценке поступков, как своих, так и поступков наших друзей. Я понимаю его если не сердцем, то разумом. Товарищи могут встретиться, поговорить, но давать волю своим чувствам не надо. Тем более что чувства проверяются временем. И потом, надо иметь в виду и окружающих нас людей. Легко совершить что-нибудь необдуманное, но труднее исправить последствия… И еще многое говорила я ему на эту тему. Совсем как закоренелый «синий чулок».

Я хотела казаться искушенной в жизни. Но трудно придумать что-либо более странное, чем мои слова, выдававшие мою растерянность. Кирилл Тамшугович сел напротив и уставился на меня. И долго-долго не менял своей позы.

— О чем вы думаете? — спросила я.

— Или вы наивны, — проговорил он тихо, почти шепотом, — или очень коварны.

— Почему вы так решили, Кирилл Тамшугович?

— А очень просто. Я, можно сказать, вызываю вас на кокетство, вы же морализуете по этому поводу. Если вы в самом деле такая, какой представляетесь сейчас, то предсказываю: быть вам старой девой.

— Спасибо за пророчество.

Он вытянул руку, набрал горсть дождевой воды и побрызгал себе лицо.

— Кажется, хозяйка нас приглашает. Знаете что: давайте ужинать на крыльце. Если бы вы знали, как хороша эта небесная водичка! — И он снова побрызгал себе лицо.

— А я зябну, — сказала я.

— Возьмите мой плащ!

— Нет, нет, я накину платок.

Кирилл Тамшугович помогал старухе накрывать на стол. Он сказал, что сегодня сам будет хозяйничать, что в Абхазии это не зазорно, что это соответствует старинному обычаю: в старину женщине не разрешалось обслуживать стол.

— Прекрасный обычай! — воскликнула я.

— Нравится?

— Еще бы.

Старуха отказалась ужинать вместе с нами, предпочитая теплый очаг. Не убеждена, что при этом она не руководствовалась известным правилом «третий — лишний».

Итак, мы сидели вдвоем, ели вкусную, острую еду. Запивали вином.

— Нет, вы не пьяница, — сказал мне Кирилл Тамшугович, глядя, как я подношу к губам полный бокал и, слегка пригубив, ставлю его на стол.

Мне захотелось пожелать Кириллу Тамшуговичу чего-то очень хорошего… Он воспротивился. Сослался на права тулумбаша. Я настаивала, и он уступил…

— У каждого человека есть заветное желание, — начала я. — Есть оно и у вас. Человек все время чего-то желает. И мы безмерно счастливы, когда исполняется наше желание. Один мечтает о запуске ракеты на Венеру, другой — о большом урожае, третий — о скоростной плавке. Недавно вы так хорошо говорили о новом школьном здании. Жаль, что не видели себя в зеркале. У вас загорелись глаза. Одухотворилось лицо. Пью за исполнение ваших желаний.

— И вы говорите хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Даже очень хорошо.