— Не сказал бы, — возразил я.

— Разве это не скула? — она тронула пальцем одну щеку, потом — другую. — Вы этот камень всюду таскаете с собой?

— Нет. Только сюда привез. На отдых.

— Чудно!

— Я просто люблю ее.

— Вам жениться надо. Вот что!

Я расхохотался. Это ее немного обидело. Анастасия Григорьевна заявила, что пришла убирать комнату и было бы не плохо, если бы я вышел во двор. На чистый воздух.

И все-таки это милая старуха. Руки ее напоминают ветки замшелого дуба. Цвет ее кожи — коричневый. Жилы вздутые, склеротические. А вот глаза — живые. Они смотрят на тебя испытующе, эдак недоверчиво чуть-чуть, — дескать, всё знаем, не таись от нас. Жизнь ее, на мой взгляд, была многотрудной. Я это говорю, почти не зная ее биографии, интуитивно, так сказать. У нее на огородике много овощей, и она мне готовит обед. Так мы условились. Есть у нее и фрукты. А молочными продуктами меня снабжает один крестьянин по имени Лева́рса Ануа. У него замечательная простокваша. Моя старуха это объясняет особой закваской, которая только здесь, в Абхазии…

Я сказал, что и в Болгарии тоже замечательная простокваша.

— Где это?

— В Болгарии. — И я указал рукою за море.

— Не знаю, — сказала она. — Не бывала. Нам и здесь пока что не тесно.

Удивительно, она все переводит на какую-то субъективную точку зрения: то ей не тесновато, то и слыхом о том-то не слыхивала или ведать ничего не ведала. Словно ничегонезнайка. Подозреваю, что за всеми этими, невинными на первый взгляд, словами кроется какая-то обида на людей. А с чего бы иначе она стала разбрасывать мелкие булавочки?..

— Лев Николаич, — сказала она, — вот вы много, как погляжу, по белу свету бродили, а к нам в Скурчу на отдых пожаловали. Как это понимать?

— Только так, как полагается.

— А все-таки?

— Мои друзья очень расхваливали это место.

— И они правы: Скурча — место уютное. Первый сорт!

Я с нею охотно согласился.

— Кушайте молоко, Лев Николаич. — Хозяйка ставит на шаткий столик глиняный горшочек и косится на каменную Нефертити. В руках у нее какой-то бумажный сверточек. Она протягивает мне его.

— Что это, Анастасия Григорьевна?

— Табачок. От Леварсы. Твой жилец, говорит, оценил наше кислое молоко. Он, говорит, и в Болгарии бывал, и в Стамбуле тоже. Пусть, говорит, наш табачок попробует. Абхазский.

Я раскрываю сверточек. В нем душистый, шелковистый табак. Тонко-тонко нарезанный. Я пробую его на пальцах — слегка разминаю понюшку, с удовольствием нюхаю его.

— Должно быть, крепкий, — предполагаю я.

— А вы покурите — и сами поймете какой.

— Передайте ему мою благодарность, Анастасия Григорьевна.

— А он здесь, — говорит старуха, — у калитки.

Я беру с собой коробочку болгарской «Шипки» и выхожу к калитке. (Это буквально в двух шагах от моего порога.) Со скамеечки поднимается высокий поджарый горец в башлыке. Это настоящий Аполлон. Подпоясан тонким кавказским ремнем. Брюки бриджи заправлены в шерстяные ноговицы.

— Я хочу вас поблагодарить… — начинаю я.

— И поэтому побеспокоился?

— Какое же это беспокойство?

— Неужели за фунт табаку тоже благодарность полагается?

— Не за фунт, а за внимание.

Леварса учтиво приложил руку к сердцу.

— Это другой табак, — улыбнулся он.