Он посидел на своем месте в телеуголке, дождался, когда – опять! – его соседи по коридору вернутся из мастерской и школы. Они снова играли в стад и еще пару партий в кассино, трепались о суках‑вертухаях, которые дежурили по утрам, обсудили провалившееся ограбление банка в Тэбю, а потом увязли в жаркой дискуссии о том, сколько раз можно подрочить, если вколоть себе грамм амфетамина. Заржали, услышав пару отличных описаний того, как и у кого стоит от «витамина». Выслушали хвастливые байки Стефана, Кароля Томаша и пары финнов о том, как они трахались несколько суток подряд, причем член был как каменный, пока у них водились достаточно забористые цветочки. Через некоторое время Пит еле заметно кивнул и Греку, пригласив его присесть, но тот не ответил – тому, кто продает и контролирует наркотики и стоит на иерархической лестнице выше всех, негоже разговаривать с новичками.

Еще два часа.

Пакетик надежно приклеен за карнизом для занавесок. Этот надутый дурак даже не успеет понять, что произошло, – а все уже будет кончено.

Эверт Гренс постоял за столом, сжимая телефонную трубку, хотя разговор был давно закончен. Взял обрывок бумаги, в пятнах кофе и крошек от кекса.

Нильс Кранц оказался прав.

Человек в самом низу его списка уже  сидит в тюрьме.

Его взяли с тремя килограммами амфетамина в багажнике, после рекордно короткого времени в следственной тюрьме вынесли приговор и перевезли в Аспсосское пенитенциарное учреждение.

Амфетамин с сильным цветочным запахом.

Отчетливым ароматом тюльпанов.

Пит улегся на жесткую койку и закурил. В последний раз он курил самокрутки несколько лет назад, когда детей еще не было. В конце того дня они с Софьей смотрели на монитор, на котором виднелась новая жизнь длиной в сантиметр – кто‑то едва видный, зависимый от каждого женского вдоха. Питу стало тревожно, он быстро докурил и зажег вторую папиросу. Черт знает что – просто лежи вот так и жди.

Он поднялся, прислушался, приложив ухо к жесткой двери.

Ничего.

Он слышал звуки, которых не было. Как будто слабое постукивание, через равные промежутки времени доносящееся из труб на потолке. Может, чей‑то телевизор. У него самого не было телевизора, он решил не брать его с собой, чтобы полностью отключиться от внешнего мира.

Если он рассчитал правильно, они скоро придут.

Пит снова лег, третья папироса, приятно держать что‑то в руке. Без пятнадцати восемь. С того времени, как заперли двери, прошло всего пятнадцать минут, обычно все растягивается где‑то на полчаса, обыск устраивают, когда все уже улягутся.

Все было подготовлено именно так, как он хотел, последний знак он получил в душевой сегодня вечером, пока надзиратели ждали, когда все вернутся в камеры. Оба пакетика, недавно подвешенные на резинке от штанов в сливной трубе унитаза, находились теперь в корпусе «Н», спрятанные за двумя карнизами для штор.

Вот оно.

Точно.

Собаки повизгивали и ворчали от усердия, черные ботинки со стуком прошагали по коридору.

– Вы узнаете мое имя и персональную информацию. Чтобы поместить меня в нужную тюрьму, дать мне правильную работу и проследить, чтобы ровно через два дня после того, как я окажусь в камере, охрана провела обширные необъявленные обыски по всей тюрьме.

Рывками открывались двери камер где‑то в начале коридора.

Громкие голоса столкнулись, ударились друг о друга, когда закричал один из финнов, а кто‑то из надзирателей заорал в ответ.

Двадцать пять минут, восемь камер – и вот надзиратель уже дергает дверь его камеры.

– Обыск.

– Отсоси, сука.

– Быстро из камеры, Хоффманн. Не нарывайся.

Хоффманн сплюнул, когда его выволакивали в коридор.