Рюден посмотрел на бетонную ограду и поверх нее. Он знал, что там, дальше – третий этаж и крыша корпуса «В».

– Мне нужно знать больше. Какое у него оружие?

Оскарссон вздохнул.

– По словам охранника, которому он угрожал… у парня шок, он себя с трудом помнит, но описывает что‑то вроде… миниатюрного пистолета.

– Пистолета? Или револьвера?

– Какая разница?

– С магазином? Или с барабаном, который поворачивается?

– Не знаю.

Взгляд Рюдена задержался на крыше корпуса «В».

– Захват заложников. Человек, о котором известно, что он опасен и склонен к насилию. – Он покачал головой. – Нам нужно совершенно другое оружие. Абсолютно другие навыки. Нам нужны полицейские, которых специально готовили к таким ситуациям. – Он подошел к машине, сунул руку в открытое окошко, дотянулся до рации.

– Вызываю дежурного командира центра связи. Мне нужен спецназ.

Голые лодыжки ощущали твердость и холод загаженного пола.

Мартин Якобсон осторожно пошевелился, пытаясь перенести вес назад, от боли сводило суставы. Сгорбившись, наклонившись вперед, задом вверх, они бок о бок с безымянным заключенным корчились на коленях с тех пор, как вошли в мастерскую. Якобсон покосился на зэка рядом с собой, он чувствовал его дыхание. Имени этого человека он не помнил – сидящие в изоляторе строгого режима редко обретали индивидуальность. Парень откуда‑то из Центральной Европы, насколько Якобсон мог судить, высокий, кипящий ненавистью. Что‑то было между ним и Хоффманном, какие‑то старые счеты; когда их глаза встретились, заключенный сплюнул, ухмыльнулся, а Хоффманн устало прокричал что‑то на языке, которого Якобсон не понял, пнул его в лицо и пластиковыми лентами с острыми краями обмотал парню еще и ноги.

Мартин постепенно начинал ощущать то, что не сумел почувствовать, когда мир превращался в хаос и он пытался вызвать взбунтовавшегося зэка на разговор.

Ползучий, гнусный, липкий страх.

Все было взаправду. Хоффманн целеустремленно шел вперед. Другой человек остался лежать на другом полу, и он никогда уже не будет мыслить, говорить, смеяться.

Якобсон снова покачнулся, глубоко вздохнул – больше от страха. Он никогда еще не испытывал ее – предсмертной тоски.

– Тихо!

Хоффманн пнул его в плечо, не сильно, но достаточно для того, чтобы обнаженная кожа покраснела, потом пошел по мастерской, вдоль верстаков, останавливаясь возле каждой камеры слежения. Потянулся к первой, отвернул ее к стене, потом – отвернул к стене вторую, третью, но четвертую несколько минут держал в руках, наведя объектив себе на лицо. Он посмотрел в камеру, подтянулся еще ближе к ней, чтобы лицо заняло всю картинку, и заорал, он заорал, а потом повернул и эту камеру к стене.

Берг продолжал обливаться потом, но уже не замечал этого. Он притащил стул в стеклянную будку центрального поста и теперь сидел, ссутулившись, перед мониторами. На четыре монитора шла картинка из мастерской корпуса «В». Через пару минут у него появилась компания – за его спиной встал директор тюрьмы. Теперь оба одинаково сосредоточенно, почти замерев, смотрели черно‑белые кадры. Вдруг что‑то изменилось. Один из мониторов, на который шло изображение с ближайшей к окну камеры, почернел. Но не электронной чернотой – монитор был исправен; камеру словно заслонили – кем‑то или чем‑то. Потом почернел следующий монитор. Камеру торопливо отвернули, кажется – к стене, темнота, видимо, появилась из‑за того, что объектив теперь показывал серый бетон, до которого было несколько сантиметров. Вот отвернулась и третья; Берг с Оскарссоном напряглись – прямо перед тем, как камера стала показывать стенку, на экране мелькнула рука. Какой‑то человек с силой отвернул и камеру, и штатив.