– Еще?

– База данных по преступлениям. Десять лет за амфетамин. Но что интересно – до этого был еще один срок.

– Ага?

– Пять лет. Покушение на убийство. Вооруженное нападение на полицейского.

Свен зашелестел страницами второго документа.

– Я раздобыл обоснование приговора. Наш террорист в Сёдермальме сначала несколько раз ударил одного полицейского рукояткой пистолета в лицо, потом дважды выстрелил в другого, одна пуля попала в бедро, вторая – в левое предплечье.

Гренс замер с поднятой рукой.

Слегка покраснев, он откинулся назад и свободной рукой яростно взъерошил жидкие волосы.

– Пит Хоффманн.

Свен дернулся.

– Откуда ты знаешь?

– Это он.

– Я тогда не успел дочитать до имени. Но… да, его так зовут. Эверт… как ты это узнал?

Слабый румянец Гренса сделался темнее, комиссар тяжело засопел.

– Я читал приговор, Свен, тот самый чертов приговор,  меньше суток назад. Именно к Питу Хоффманну я ехал, когда собрался в Аспсосскую тюрьму, на допрос по делу об убийстве на Вестманнагатан.

– Я не понимаю.

Гренс медленно покачал головой.

– Его имя – одно из тех трех, которые я должен был проверить и вычеркнуть из расследования. Пит Хоффманн.  Я не понимаю, как и почему, но, Свен, его имя было среди этих трех.

На кладбище, наверное, было красиво. Солнце пробивалось сквозь зелень высоких платанов; прямые, недавно выровненные граблями гравийные дорожки, в центре аккуратно подстриженных прямоугольных газончиков – надгробные камни, тихо ждавшие посетителей. Но эта красота была иллюзорной и при ближайшем рассмотрении оборачивалась угрозой, тревогой, беспокойством, а посетители сменили лейки и цветы на пулеметы и черные маски. Эдвардсон встретил Гренса у ворот, и оба заспешили к белой церкви, к высоким ступеням перед закрытой деревянной дверью. Эдвардсон протянул Гренсу бинокль, молча подождал, пока комиссар отыщет нужное окно.

– Вон та часть мастерской.

Гренс передал бинокль Херманссон.

– В той части мастерской всего одна дверь. Если брать заложников… оттуда не сбежишь.

– Мы слышали, как они разговаривали.

– Оба?

– Да. Они живы. Поэтому на штурм идти нельзя.

Помещение справа от входа в церковь было не особенно просторным, но только там сейчас можно было устроить штаб‑квартиру. Обычно здесь собирались перед погребением скорбящие родственники, здесь ждали церемонии бракосочетания женихи и невесты. Пока Свен и Херманссон отодвигали стулья к стене, Эдвардсон подошел к маленькому деревянному алтарю и развернул на нем сначала план тюрьмы, а потом – подробный план мастерской.

– Его видно… все время?

– Я бы мог в любую минуту приказать своим снайперам выстрелить. Но расстояние слишком велико. Тысяча пятьсот три метра. А прицельная дальность нашего оружия – шестьсот метров максимум.

Эверт Гренс положил палец на чертеж, на окно. Только оно сейчас связывало их с человеком, который всего несколько часов назад убил другого человека.

– Он знает, что мы не сможем стрелять отсюда… и за решетками, за пуленепробиваемым стеклом… он чувствует себя в безопасности.

– Он думает,  что он в безопасности.

Гренс посмотрел на Эдвардсона.

– Думает?

– Мы  не можем его достать. А наше оружие  – сможет. Но оно пока не здесь.

На большом столе для совещаний в угловом кабинете правительственной канцелярии лежал чертеж. Чертеж был хорошо освещен, электрический свет мешался со светом из высоких окон, откуда открывался вид на воды Норрстрёма и Риддарфьердена.