Гренс разгладил обивку на высоковатом подлокотнике дивана. Обивка натирала шею, и расслабиться было трудно.

В голове не укладывается.

Ты мог совершить какое угодно преступление, закон на тебя не распространялся – но только пока ты был полезен, пока не стал человеком, без которого можно обойтись.

Ты был вне закона.

И знал это. Знал, что именно так работает система.

У тебя было все, чего нет у меня, – жена, дети, дом… Тебе было что терять.

И все‑таки ты выбрал такую жизнь.

Мне этого не понять.

Шея затекла. Все из‑за высокого подлокотника.

Гренс уснул.

Лицо в окне тюремной мастерской пропало, сон пересилил. Сон пришел на смену бешенству и мягко баюкал комиссара почти семь часов. Один раз Гренс все же вроде бы проснулся, будто бы зазвонил телефон, и Свен доложил, что сидит в аэропорту Нью‑Йорка и ждет самолет на Джэксонвилль, что звуковые файлы оказались весьма любопытными и что он еще в самолете подготовился к встрече с Вильсоном.

Давно уже Гренс не спал так хорошо.

Несмотря на яркое солнце в кабинете, несмотря на адский шум.

Он потянулся. Спина затекла, как обычно после сна на узком диване; негнущаяся нога, коснувшись пола, заболела, да, он разваливался на части, день за днем, как все мужчины под шестьдесят, которые слишком мало двигаются и слишком много едят.

Холодный душ в комнате отдыха для сотрудников, куда он редко заглядывал, две булочки с корицей и бутылка питьевого йогурта со вкусом банана из торгового автомата.

– Эверт!

– Что?

– Вот это – твой обед?

Херманссон вышла из своего кабинета, чуть ниже по коридору. Она услышала, как кто‑то подволакивает ногу, а так передвигался только Гренс.

– Завтрак, обед, я не знаю. Хочешь что‑нибудь?

Мариана покачала головой, медленно идя рядом с ним.

– Сегодня утром, рано… Эверт, это был твой голос?

– Ты живешь здесь, на Кунгсхольме?

– Да.

– Близко?

– Не очень далеко.

Гренс кивнул:

– Тогда ты слышала меня.

– Откуда?

– С крыши, с тюремной площадки для прогулок. Оттуда хороший вид.

– Я слышала. И весь остальной Стокгольм тоже.

Гренс посмотрел на нее и улыбнулся, а улыбался он нечасто.

– Я думал, что лучше: покричать или выстрелить в дверь гардероба. Некоторые, знаешь, выбирают второе.

Они подошли к кабинету Гренса, остановились. Херманссон как будто хотела войти.

– Тебе что‑то надо?

– Софья Хоффманн.

– И что?

– Я никуда не продвинулась. Она исчезла.

Банановый йогурт закончился. Надо было купить еще один.

– Я снова проверила ее рабочее место. С той минуты, как Хоффманн взял заложников, про Софью ничего не известно. С детьми в детском саду – та же история.

Мариана Херманссон сделала попытку заглянуть в кабинет. Гренс прикрыл дверь. Почему – он не знал, ведь с тех пор, как три года назад он взял Мариану на работу, она бывала здесь по нескольку раз в день. Но он только что спал здесь, почти семь часов на диване… ему как будто не хотелось, чтобы она об этом знала.

– Я нашла ее ближайших родственников. Не особенно много. Родители, тетка, двое дядьев. Все – в Стокгольме и пригородах. Софьи здесь нет. Детей тоже. – Мариана посмотрела на Гренса: – Я поговорила с тремя женщинами, назвавшимися ее самыми близкими подругами. С соседями, с садовником, который время от времени у них работал, кое с кем из участников хора, где она пела сколько‑то раз в неделю, с футбольным тренером старшего сына и руководителем группы гимнастики, куда ходил младший сын. – Мариана развела руками: – Никто их не видел.