– Ларс, успокойся.

– Не могу.

– Ты их пугаешь.

Огестам расцеловал ее в обе щеки и пошел было наверх, в спальню детей, но на первой ступеньке обернулся:

– Гренс! Я весь день буду заниматься нашим делом.

– В понедельник утром хватятся двух записей с видеокамеры.

– Я вернусь сегодня вечером, не позже.

– В понедельник утром плохие люди сообразят, что я к ним уже адски близко подобрался.

– Самое позднее – сегодня вечером. До вечера я успею. Пойдет?

– Пойдет.

Прокурор еще постоял, снова рассмеялся:

– Гренс, вы понимаете? Целое отделение для полицейских! Специальное полицейское отделение в Аспсосе!

* * *

Вкус у кофе был другой.

Он сделал пару глотков и тут же вылил первый стаканчик. У нового кофе вкус был такой же. Гренс уже держал в руке третий – и вдруг понял, в чем дело.

Десны будто покрыты пленкой.

Комиссар начал день на кухне Огестама двумя стаканами виски. Он не привык к такому. Комиссар вообще не слишком увлекался крепким спиртным, он уже давным‑давно прекратил пить в одиночку.

А теперь он сидел за рабочим столом, чувствуя себя странно опустошенным.

Кто‑то из ранних пташек уже явился на работу и прошел мимо его открытой двери, но они не вызвали у него раздражения – даже те, кто остановился поздороваться.

Всю свою ярость он уже успел выпустить на волю.

Он ехал от Огестама; пара газетчиков, велосипедисты – и всё, словно огромный город больше всего уставал именно к пяти утра.

Места для вины было хоть отбавляй. Вины, которую другие пытались возложить на него. Она словно даже уселась было рядом с комиссаром, но Гренс шикнул на нее, чтобы заткнуть ей рот, и загнал на заднее сиденье. Вина и оттуда продолжала пилить его, принуждая ехать быстрее. Гренс уже направлялся домой к Йоранссону, чтобы отделаться от нее, когда наконец одумался. Он пойдет на конфликт, но не сейчас. Очень скоро он встретится с теми, на ком действительно лежит ответственность за случившееся. Гренс поставил машину вверху Бергсгатан, у входа в Управление, но к себе в кабинет пошел не сразу. А сперва поднялся на лифте в следственную тюрьму Крунуберг, на крышу, где был устроен прогулочный двор, восемь длинных узких клеток. Каждый заключенный имел право на двадцать метров моциона и час свежего воздуха в сутки. Гренс приказал сидящим в каптерке охранникам вернуть в камеры двух арестантов, стоящих, в скверно пошитых тюремных робах, каждый в своей клетке и глядящих сверху на город и свободу, а потом самим покинуть рабочее место и досрочно отправиться на перерыв – спуститься на два этажа вниз и выпить кофе. Дождавшись, пока он останется один, Гренс стал прогуливаться по одной из тесных прогулочных площадок. Он смотрел на небо в зазор между решетками – и кричал на дома, спящие в стокгольмском рассвете. Пятнадцать минут он стоял, держа в руках украденный компьютер с другой реальностью, и кричал так, как не кричал еще никогда. Гренс выпустил из себя ярость, она прокатилась по крышам и пропала где‑то над Васастаном. Комиссар охрип и чувствовал себя уставшим, опустошенным.

У кофе по‑прежнему был неправильный вкус. Гренс отставил стаканчик в сторону и сел на диван, потом лег и закрыл глаза, представляя себе лицо в окне тюремной мастерской.

Не понимаю, не понимаю.

Человек по собственной воле решается жить там, где каждый день – это потенциальный смертный приговор.

Ради адреналина? Ради дурацкой полицейской романтики? Или таковы его убеждения?

В такое я не верю. Это просто красивые слова.

Из‑за денег?

Из‑за паршивых десяти тысяч крон в месяц из осведомительского фонда, позволяющего обойтись без официальной ведомости и скрыть личность агента?

Едва ли.