– В этот раз ты идешь на риск гораздо больший, чем раньше. Я говорил это вечером, когда мы шли по подземному ходу из Русенбада. Пит, смотри на меня, когда я говорю.  И скажу еще раз. Смотри на меня!  В ту минуту, когда ты доведешь наше задание до конца, «Войтек» вынесет тебе смертный приговор. Ты вполне сознаешь, что это значит на самом деле?

Девять лет он – полицейский агент. Хоффманн побродил среди мебели, покрытой защитной пленкой, выбрал себе кресло – зеленое, а может, коричневое. Нет. Он не знал больше, сознает ли, что происходит, зачем они вообще сидят тут друг против друга, в засекреченном месте, пока его жена и дети спят в умолкшем доме. Бывает, начинается что‑то, что продолжается несколько дней, дни превращаются в месяцы и годы – а ты не успеваешь осмыслить происходящее. Однако Хоффманн точно помнил, почему сказал «да». Помнил, как Эрик в Эстерокере, в комнате для свиданий говорил, что срок можно отсидеть, регулярно получая отпуск домой, говорил о жизни после отсидки, в которой уголовная деятельность могла бы упроститься: если он, Пит, станет работать на полицию, полиция при необходимости будет закрывать глаза на его проступки, покрывать его и обуздывать прыть следственного отдела и прокуратуры. Все это представлялось чертовски простым. Пит ни на минуту не задумался ни о вранье, ни о том, что его стукачество может раскрыться, ни о том, что никто не скажет ему «спасибо», никто его не защитит. У него тогда не было семьи. Он существовал ради себя самого, да и то не вполне.

– Я доведу это дело до конца.

– Никто тебя не осудит, если ты отступишься.

Он начал, потом продолжил. Он научился жить ради кайфа, ради адреналина, от которого сердце рвалось из груди, ради гордости, что в этом деле ему нет равных – ему, никогда ни с чем не справлявшемуся на «отлично».

– Я не отступлюсь.

Он уверовал. Адреналин, гордость, – он не понимал, как без них жить.

– Ну, во всяком случае, мы поговорили откровенно.

Он был из тех, кому никогда не удавалось довести дело до конца.

И теперь он сделает это.

– Эрик, спасибо, что ты об этом заговорил. Я понимаю, что ты не обязан этого делать. Но мы поговорили откровенно.

Вильсон заговорил об этом. И получил ответ, который хотел получить.

– Если что‑то случится… – Он заерзал на неудобном пластике дивана. – Если вдруг будет опасность, что тебя раскроют… В тюрьме ты далеко не убежишь. Но ты можешь попроситься в изолятор. – Вильсон смотрел на Паулу, на Пита. – Тебе могут вынести смертный приговор. Но ты не умрешь. Когда тебя переведут вниз, когда ты окажешься в изоляторе, в безопасности, ты свяжешься с нами и подождешь неделю. За это время мы все устроим и вытащим тебя оттуда.

Он расстегнул черный портфель, стоявший у его ног, и положил на столик две папки. Свежая распечатка из полицейского реестра судимостей и такой же свежий протокол допроса, которые отныне находились среди прочей документации по делу десятилетней давности.

Руководитель расследования Ян Сандер (РР): Девятимиллиметровый «радом».

Пит Хоффманн (ПХ): Ого.

РР: Когда тебя задержали, сразу после стрельбы… в магазине не хватало двух патронов.

ПХ: Это вы так говорите.

Пит Хоффманн в молчании знакомился со своим измененным прошлым.

– Пять лет?

– Да.

– Покушение на убийство? Вооруженное нападение на полицейского?

– Да.

РР: Два выстрела. Это подтверждают свидетели.