Ее молчание. Оно хуже всего. Уж лучше открытая ссора.

– Завтра я побуду с ними. Весь день. Ты же знаешь.

Проклятое молчание.

– Я люблю тебя.

Когда он спускался, лестница скрипела куда тише. Пиджак висел на крючке для шляп в прихожей. Пит запер за собой дверь.

Осталось тридцать два с половиной часа. Спать не придется. Ни в эту ночь. Ни в следующую. Он поспит потом, на койке в камере предварительного заключения, на пяти квадратных метрах, когда его запрут на две недели без телевизора, без газет, без свиданий, он просто ляжет там, закроет глаза и перестанет видеть всякое дерьмо.

Хоффманн сидел в машине; вокруг спали улицы темного городка. Медленно досчитать до шестидесяти, ощутить, как напряжение уходит из тела, как расслабляется мускул за мускулом. Обычный прием.

Завтра.

Завтра он все ей расскажет.

Одно за другим гасли окна соседей, деливших с ним пригородную жизнь, голубоватый свет от телевизора в верхних этажах у Самуэльссонов и Сунделлов, лампа, которая меняла свет с красного на желтый в чердачном окне у Нюманов (в чердачной комнате, Хоффманн знал, жил один из сыновей‑подростков Нюмана); начиналась ночь. Последний взгляд на дом и сад, их можно коснуться, если опустить боковое стекло и протянуть руку. Здесь Пит чувствовал себя в безопасности, но сейчас безмолвный дом тонул в темноте, даже разноцветным светильничкам на окне гостиной не дозволено было зажечься.

Он расскажет все. Завтра.

Машина катила по узким улочкам. Хоффманн успел сделать два звонка: один насчет встречи в полночь в «двойке», другой – насчет совершенно другой встречи, попозже, на вершине горы Данвиксбергет.

Теперь спешить некуда. Надо убить час. Хоффманн поехал в город, к Сёдермальму и району возле Хорнстулла, в котором прожил столько лет. Когда‑то этот район был грязными трущобами, господа в костюмах плевались, если им случалось забрести туда. Пит припарковался на набережной Бергсундс‑странд, развернувшись к воде. Красивое старинное здание деревянной купальни, за снос которой два года назад остервенело бились какие‑то психи, теперь драгоценным камнем сияло в богемном районе, женщин приглашали купаться по понедельникам, мужчин – по пятницам. Было тепло, несмотря на близкую ночь; Хоффманн снял пиджак. В светлой воде отражался свет фар одиноких автомобилей, смиренно кативших между многоквартирных домов в поисках места для парковки.

Довольно жесткая скамейка в парке – десять минут, неторопливо попить пиво в «Гамла Урет», с громко хохочущим барменом (Хоффманн знал его по поздним вечерам своей другой жизни), пара статей в забытой вечерней газете, пальцы стали липкими от маслянистого арахиса из вазочки на конце барной стойки.

Он убил этот час.

И зашагал по направлению к Хёгалидсгатан, тридцать восемь, и Хеленеборгсгатан, девять, на третий этаж, в квартиру с прогибающимся паркетом.

Эрик Вильсон сидел на укрытом пленкой диване, когда человек, который теперь был только Паулой, открыл дверь и прошел по испорченному водой полу.

– Еще не поздно. Выйти из игры. Сам знаешь.

Вильсон смотрел на него с какой‑то даже теплотой; не надо бы, но так уж получилось. Агент – это инструмент. Он, Вильсон, и полицейское ведомство должны использовать его, пока от него есть польза, и бросить, как только он станет опасным.

– Тебе не особенно хорошо заплатят. И даже не выразят официальной благодарности.

С Питом, Паулой все было иначе. Он стал чем‑то большим. Он стал другом.

– У тебя есть Софья. У тебя есть мальчишки. Мне трудно представить, каково это, но… когда я думаю о таком, мне тошно делается. И когда у меня все это будет… хрен я стану рисковать ради кого‑то, кто даже не скажет мне «спасибо».

Вильсон понимал, что нарушает правила. Призывает уникального агента отступиться – в тот момент, когда Управление нуждается в нем больше всего.