– Я устал.

– Я знаю. Только сюда. Потом поедем домой. Честное слово.

– У меня нога болит. Папа, очень больно ногу.

Расмус уселся на нижней ступеньке. Пит взял его за ручку – горячая; Пит поднял его на руки, холодильник и кожаная сумка висели на локте, Хуго пришлось подниматься по жестким ступенькам самому. Если ты старший, иногда приходится самому подниматься по лестницам.

Три пролета вверх; дверь с надписью «Линдстрём» на почтовом ящике открылась изнутри ровно в тот момент, когда запищал будильник в наручных часах.

– Хуго. Расмус. А этого дядю зовут Эрик.

Маленькие ручки потянулись для пожатия. Хоффманн заметил злой взгляд Вильсона, «какого они тут делают?».

Все прошли в затянутую полиэтиленом гостиную квартиры, в которой шел ремонт, мальчишки таращились на странную мебель.

– А зачем пакеты?

– Здесь чинят.

– Как это – «чинят»?

– Чинят квартиру. И не хотят, чтобы было грязно.

Хоффманн усадил детей на шуршащий диван и ушел на кухню; снова злой взгляд, он покачал головой.

– Сегодня мне некуда было их деть.

Вильсон молчал. Он словно растерялся, увидев двух всамделишних детей там, где собирался говорить о жизни и смерти.

– Ты говорил с Софьей?

– Нет.

– Должен поговорить.

Хоффманн не ответил.

– Можешь молчать хоть до посинения. Но ты знаешь, что должен. Господи, Пит, твою мать, ты должен поговорить с ней!

Ее реакции. Он никогда не мог ни просчитать их, ни справиться с ними.

– Сегодня вечером. Дети уснут, и я все ей расскажу.

– Ты все еще можешь выйти из игры.

– Я хочу довести дело до конца, и ты это знаешь.

Вильсон кивнул и посмотрел на синий переносной холодильник, который Пит поставил на стол.

– Тюльпаны. Пятьдесят штук. Будут желтые.

Вильсон внимательно изучил зеленые стебли, лежащие возле квадратных белых хладоэлементов.

– Я держу их в холоде. Должно быть плюс два градуса. Присмотри за ними. А в тот день, когда я окажусь в тюрьме, отправь их, куда я скажу.

Вильсон порылся в сумке‑холодильнике, покрутил белую карточку, всунутую в один из букетов.

– «Спасибо за плодотворное сотрудничество. Союз предпринимателей Аспсоса».

– Именно.

– И куда их послать?

– В Аспсосскую тюрьму. Директору.

Вильсон не стал задавать вопросов. Лучше не знать.

– Долго нам тут сидеть?

Хуго надоело возить пальцами по пластику, надоел резкий скрипучий звук.

– Еще чуть‑чуть. Иди к Расмусу. Я сейчас.

Вильсон подождал, пока маленькие ножки скроются в темноте прихожей.

– Завтра тебя возьмут. После этого у нас не будет вообще никакого контакта. Ты не сможешь связаться ни со мной, ни с кем другим из полиции Стокгольма. К этому времени ты примешь решение и если захочешь отступиться – скажешь. Все слишком опасно. Если кто‑нибудь заподозрит, что ты работаешь на нас… ты покойник.

Вильсон шагал по коридору следственного отдела. Ему было тревожно; перед кабинетом Гренса он замедлил шаг – как всегда в последние дни, с любопытством поглядывая на пустой кабинет с музыкой, которой больше не было. Вильсон хотел знать, чем занимается комиссар, расследующий убийство на Вестманнагатан, что ему известно и сколько еще времени пройдет, прежде чем он начнет задавать вопросы, на которые не получит ответа.

Вильсон вздохнул. Дети, да еще такие маленькие… скверно. Его работа заключалась в том, чтобы толкать агентов на риск – от добытой ими информации зависели действия полицейских, но он не был уверен, что Пит до конца сознает, что  может потерять.