И она задумалась над тем, не было ли у пани Иоланты оснований разгадать в нем какие-то серьезные чувства. Кейт не сомневалась, что Тынецкий еще в давние времена симпатизировал ей, впрочем, как симпатизировали ей все в Прудах. Эти чувства выражались хотя бы в стихах на поздравительных открытках. Но сейчас он явно искал ее общества. Можно ли назвать это любовью? Она знала, что ее любит Гого, что влюблен в нее Стронковский, что Полясский многое отдал бы, чтобы ее добиться, что Фред Ирвинг живет своими возвышенными чувствами к ней. В глазах каждого из них она умела обнаружить и отличить эти чувства и их серьезность. Только в глазах Тынецкого она не находила никаких подтверждений. Порой они смотрели тепло и сердечно, потом снова были колючими, неспокойными и пронизывающими. Временами его взгляд был чутким или потухшим, поникшим, становился отсутствующим.

Ничего она не могла прочесть в его глазах. Это дразнило ее еще и потому, что интуиция пани Иоланты была несравненно более развита, чем ее самой. Из фактов нельзя было сделать какие-то выводы. Роджер действительно считался с ее мнением, верил ей, глубоко уважал ее, и она могла полагать, что он ценит ее красоту, но всем этим он не отличался от других мужчин.

Вчера растрогал ее своими воспоминаниями у камина и тем, что ждал ее, и неведомо ей было ранее, что тогда он так старательно искал ее кольцо. И сегодня снова, когда в санях поцеловал руку, не сказав ни слова, видимо был очень взволнован. Он сделал это так красиво, что ей хотелось задержать его руку или погладить ее своей.

А сейчас он молчал, и она чувствовала на себе его взгляд.

Солнце уже село. Широкий небосвод над дорогой менялся от розового к бледно-зеленому. По обеим сторонам сгущался мрак в высокоствольном, заросшем можжевельником лесу. Светлее становилось, когда проезжали глубокие просеки. Лошади бежали ровной размеренной рысью.

«Сейчас будет поворот, — вспомнила про себя Кейт, — потом Красы, а оттуда всего полтора километра до Прудов».

Поворот был даже совсем не крутым, и то, что случилось, могло произойти и на ровной дороге, если бы по обеим сторонам ее росли кусты.

В момент, когда сани огибали поворот, из кустов вышел какой-то человек. Кони внезапно, как шальные, рванулись в сторону, развернулись, встали и понеслись вперед. Сани, сделав в воздухе молниеносный пируэт, подпрыгнули на каком-то камне, накренились и ударились о придорожный столб. К счастью, они выдержали это испытание. Все продолжалось считанные секунды. Испуганная Кейт почувствовала, как Роджер вырывал у нее вожжи, и она лихорадочно вцепилась в сани, а лошади неслись вслепую через бурелом, овраги, кусты прямо к штабелям дров, сложенным вдоль дороги.

Кейт не видела лица Роджера. Он стоял в санях, натягивая изо всей силы вожжи, впившиеся ему в руки. Шапки на нем не было, видимо, ее сбила какая-то ветка. Из виска сочилась кровь.

Внезапно сани на всей скорости ударились о первую поленницу. Кейт зависла в воздухе, описав широкую дугу, и упала в глубокий снег. Почти в ту же минуту поднялась и смогла еще увидеть одичавших от страха лошадей, несущихся вдоль штабелей дров и разбивающих о них остатки саней, в которых уже никого не было.

— Езус Марья, — прошептала Кейт и, утопая по колено в снегу, добралась до дороги.

Ей не пришлось долго искать. Он лежал у второго штабеля дров с распростертыми руками, смертельно бледный и неподвижный. Глаза были закрыты.

«Мертвый», — пронзила ее страшная мысль, и вдруг почувствовала, что еще мгновение — и она потеряет сознание. Нечеловеческим усилием воли она взяла себя в руки. Прежде всего нужно спасать, может, еще не поздно…

Она опустилась в снег на колени и подняла, казалось, безжизненную голову Тынецкого. Из виска по-прежнему сочилась кровь. Взяв горсть снега, осторожно протерла рану и вздохнула с облегчением: там была просто глубокая царапина, вероятно, от той ветки, которая сорвала с него шапку.