— И… — спросил после паузы Тынецкий, — и я могу поверить, что для вас это было бы хоть в самой малой степени важно?

— Должны верить. Вы симпатичны мне, и мне приятно ваше общество.

Он ничего не ответил, Кейт только заметила, как сжалась его рука, державшая вожжи.

— Ведь мы же, — продолжала она уже свободнее, — родственники. Тынецких из Восточной Польши я почти не знаю, а Помянув из Волыни вообще не знаю. Вы, кажется, тоже.

— Да.

— Ну, вот, — усмехнулась она и шутливо добавила: — Тогда мы должны в более узком кругу развивать семейные узы.

— Долгое время я не мог избавиться от мысли, что вам неприятно, что я ваш кузен.

— Ну, что же вы снова! — возмутилась она искренне. — Наоборот, я ценю вас, я очень вас ценю.

— Можно ли ценить того, кто… смешон? — спросил он глухо.

— Смешон? Но вы никогда не были для меня смешным!

— Никогда?

— Даю вам слово.

— Я не был смешным и тогда, когда ваш… настоящий муж насмехался в вашем присутствии над моими стихами? Никогда не забуду, как ему было весело в тот момент.

— Но если вам так врезалось в память то происшествие, то вы должны помнить также, что мне вовсе не было весело, и я не потешалась над вашими стихами, а наоборот: мне было стыдно за бестактность Гого и его развлечение.

— Это жалость или сочувствие?

— Нет, это уважение тех чувств, тех сторон души, которые составляют ее подлинную ценность. Я не читала тех стихов, не знаю, были они плохими или хорошими. Сейчас это уже не имеет значения. Но я понимала, что они были для нас чем-то очень личным, они выражали ваше стремление к прекрасному. Где же здесь место для жалости? Можно ли жалеть то, что ценишь?..

Не проронив ни слова, он взял ее руку и поцеловал. Сам он был сконцентрированным и серьезным.

Они поднялись на гору. Оттуда открывался прекрасный вид на волнистые поля, на густо поросшие деревьями холмы, на изогнутую линию ольховых деревьев, растущих по обеим сторонам небольшой речушки. Солнце, уже покрасневшее и сонное, низко стояло над черной полосой леса, окрашивая белизну бескрайнего снежного покрова длинными фиолетовыми тенями.

Лошади без понукания шли рысью, иногда переходя в галоп. Эта дорога была более наезженной, и санки легко скользили по снегу, вырывающемуся комьями из-под копыт, издавая на крутых поворотах резкий свист. Тынецкий изо всех сил должен был удерживать вожжи, чтобы лошади, возбужденные бегом, не понесли.

Так они миновали Скорохи с их дымящимся крахмальным цехом, строения лесопилки, капличку святого Антония, за которой свернули на широкую лесную дорогу. Там Тынецкий придержал по-прежнему рвущихся вперед лошадей, и они снова пошли шагом.

— Как приятно ехать в санях, — сказала Кейт. — Но признаюсь, что не осмелилась бы управлять несущимися лошадьми на той дороге.

Он рассмеялся свободно и весело.

— Я знаю ее, как свой карман. Много раз мне приходилось ездить в Скорохи, иногда и по ночам с какими-нибудь срочными поручениями. Но вы же тоже хорошо управляете лошадьми.

— Вообще-то, да, пожалуй, здесь… Знаете что, дадите мне вожжи?

— Пожалуйста, только предупреждаю, их нужно держать сильно: это молодая, очень резвая, горячая пара.

Кейт кивнула головой.

— Как раз такими лошадьми приятнее всего управлять.

Около километра они ехали шагом, разговаривая и шутя. Потом Кейт тряхнула вожжи, и лошади перешли на рысь.

«Он совершенно иной, — думала Кейт, — когда чувствует себя свободно».