На подносе стоял хрустальный графин, наполовину наполненный виски, ведерко со льдом и небольшая тарелка с четырьмя печеньями на ней, которые выглядели почти как «Орео», но были теплыми на ощупь.

– Домашние «Орео», – сказал Брюс. – Шеф-повар приготовил их специально для тебя.

– О боже, – прошептала Эбигейл. Но, как только она представила, как кладет печенье в рот, ее желудок вновь болезненно сжался, и Эбигейл подумала, что будет большим чудом, если она переживет остаток ночи и ее ни разу не вырвет.

Налив себе виски, Брюс растянулся на диване.

– Угощайся, – сказал он, и Эбигейл не поняла, что он имел в виду – напиток или печенье.

– Не могу, – сказала она. – Боюсь, я переела за ужином, и мой желудок дает о себе знать. Пожалуй, я просто лягу в кровать.

– Давай, – сказал Брюс. – Не возражаешь, если я еще минутку посижу здесь с напитком?

– Нет-нет, пожалуйста. Завтра вечером я не буду есть все четыре блюда. Просто я… я не очень хорошо себя чувствую.

Эбигейл разделась и надела пижаму, после чего почистила у раковины зубы, все это время размышляя о том, казалось ли ее лицо виноватым только ей самой, или Брюс тоже смог прочесть панику в ее глазах. Она прополоскала рот, умылась и снова придирчиво осмотрела себя. Эбигейл всегда была бледной, но сейчас это была нездоровая бледность – кожа практически цвета мела. Она даже пощипала себя за щеки, чтобы придать им румянец, словно героиня романа эпохи Регентства, пытающаяся придать себе красоты.

Из ванной она направилась прямо к кровати. Покрывало было откинуто, но, прежде чем лечь, Эбигейл ослабила простыни у изножья, зная, что они наверняка натянуты слишком туго. Посмотрела на плакат «Полночного кружева» – на лицо Дорис Дэй под извилистым рисунком в стиле Сола Басса – и попыталась вспомнить счастье, которое испытала всего несколько часов назад, когда впервые его увидела. Увы, это счастье ушло. Она скользнула под одеяло. Пижама с шорохом проехалась по фланелевым простыням, и она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Плакат действительно был одним из самых приятных подарков, которые она когда-либо получала. Брюс напомнил ей, причем не в первый раз, ее отца и о том, какой он заботливый, как он стремился сделать ей приятно. Мысль о том, что она может причинить ему боль, была почти невыносимой.

Эбигейл была рада, что Брюс все еще сидит у огня, потягивая виски. Она с трудом представляла себе, сможет ли заняться сексом прямо сейчас. Перевернулась на живот, в позу, в которой обычно засыпала, и, уткнувшись лицом в слишком твердую подушку, приготовилась притвориться спящей.

Насколько она понимала, было два возможных сценария. В первом Скотти действительно верил, что они влюбились друг в друга в Калифорнии, и надеялся улучить момент, чтобы попытаться убедить в этом Эбигейл. Почему он решил попробовать сделать это во время их медового месяца – это уже другой вопрос, но в этом сценарии она исходила из того, что Скотти более или менее вменяем, просто им двигала истинная влюбленность. Если это так, то оставался шанс, пусть и небольшой, что она сумеет убедить его оставить ее в покое. Другой сценарий – более вероятный – был таков: Скотти нездоров, возможно, даже в бреду, и говорить с ним бессмысленно. Если это так, то Эбигейл знала: самым умным и безопасным шагом было бы немедленно рассказать Брюсу о Скотти, предупредить власти (кстати, где здесь вообще ближайшие власти?) и отдаться на милость Брюса.

Есть два способа это сделать, подумала Эбигейл. Она могла бы рассказать Брюсу всю правду, что переспала с этим мужчиной в Калифорнии.