— На тебя как-то повлиял тот факт, что ты жил в таком доме с призраками?

— Знаешь, должен сказать, что нет… Я ведь, и, правда, нашел стену, за которой сидел агент. У меня был мяч, и я колотил им об нее сто, двести раз…

— Я и не думала, что ты прямо-таки родился, чтобы стать милиционером.

— Уже поздновато, чтобы думать об этом… Как ты думаешь, что значит — «Бог — дерьмо»?

— Понятия не имею, — зевнула Анна.

— Я могу понять, почему «Бог умер», но вот почему «Бог — дерьмо», это до меня не доходит.

Он ждал ответа, но Аня уже глубоко заснула. Аркадий позавидовал. Постарался устроиться, как можно удобнее на стуле и погрузился в книгу, которую он взял у мадам Спиридоновой. Дневник танцовщика должен был быть скучным.

«После триумфа в Париже мы открыли в Монте-Карло…» — так.

Он не стал читать дальше, просто листал и вдруг напоролся: «Бог — собака, собака — Бог, собака — дерьмо, Бог — дерьмо, Я — дерьмо, Я — Бог».

И дальше:

«Я — зверь и хищник… все будут меня бояться и пытаться засадить меня в сумасшедший дом. Но мне все равно. Я ничего не боюсь. Я хочу смерти».

26

Изе досталась бытовка с печкой, пусть небольшой и слабой, но она согревала всю ее семью. Она заворачивала ребенка в синее стеганое одеяльце и не давала возможности плакать — сразу совала в рот бутылочку.

Изя заботилась о безопасности. Девочки должны ходить парами. Мальчики могли просить милостыню по одному, но держать друг друга в поле зрения. Трудность заключалась в том, что из-за дождя просить милостыню стало почти что невозможно. Люди опускали глаза и ускоряли шаг. У Изи было правило — клей не нюхать, но придерживаться его было сложно, когда ты целыми днями бездельничаешь. Пустота вокруг обостряла слух — через стену можно было расслышать стремительный бег пассажиров, прибытие и отправление поездов. Иногда ревел локомотив — казалось, вот-вот и он въедет прямо в бытовку. Ровным, ничего не выражающим голосом по радио объявляли о расписании.

Никто не хотел вернуться отсюда в детский приют. Не потому что люди, которые когда-то забрали их туда, были злыми, многие — как раз добрыми. Но тогда бы семью разделили — по возрасту и полу, а Тито, скорее всего, просто отправили бы на живодерню.

В основном для того, чтобы как-то занять детей, Изя водила их к большому экрану позади Ленинградского вокзала, оставляя спящего младенца на попечение Эммы, Тито и двух самых старших мальчиков — Лео и Петра. Изя уже скрылась из виду, когда они посадили Тито на привязь и достали из сумок с ежедневной добычей бумажные пакеты и банки с освежителями воздуха для туалетов. Вытащили из бытовки матрас и улеглись на улице.

— А я знаю, чем вы тут занимаетесь. — Эмма повысила голос.

— Но ты же никому не расскажешь, правда? — откликнулся Лео.

— Посмотрим. Изя будет недовольна.

— Ты разве не видишь? Изи здесь нет. Мы — сейчас главные, — сказал Петр.

— И ты нам надоела, — добавил Лео. — Все веселятся, а мы нянчим тебя и этого надоедливого ребенка. На, держи. — Он предложил ей сигарету.

— Не могу. У меня ребенок.

Петр ухмыльнулся:

— Это только если ты беременна нельзя. Господи, какая же ты дура.

Эмма, оскорбленная, поднялась в бытовку. Если мальчики такие умные, почему они тогда не умеют менять подгузники? Она думала, что правда на ее стороне.