Как-то июньским утром Элизабет просыпается во власти одной-единственной мысли, одного-единственного желания: бежать к Шарлю домой, броситься, если нужно, ему в ноги и никогда больше с ним не расставаться. Эта мысль сжигает Элизабет; нечувствительная к тем болям, что еще накануне приковывали ее к постели, она легко, бесшумно одевается. Только бы никого не разбудить! Элизабет кажется, что, после того как она растрезвонила о своей любви, о том, что не может жить без Шарля, все сговариваются помешать Элизабет его увидеть, не пускают его в дом и даже внушают желания, без которых она могла бы, как считает Элизабет, любить Шарля спокойной безгрешной любовью. Ей кажется, что весь город следит за ней, снедаемый нездоровым любопытством. Уступит ли Элизабет? Согрешит? Элизабет возненавидела незримых зрителей, перед которыми много лет бессознательно играла комедию, выказывая свою святость (комедию, которая, как и любое притворство, основывалась на подлинных искренних устремлениях), как возненавидела оковы плохо понятого благочестия, в которые сама себя заключила. (Разве не сказал дорогой ее сердцу Франциск Сальский: «Большое безумие выдавать себя за владеющего мудростью, которой нельзя овладеть»?) Элизабет идет на цыпочках, приоткрывает скрипучую дверь и спускается ступенька за ступенькой по тщательно натертой дубовой лестнице. Ей приходится держаться за перила, так она, бедная, ослабла, так ее качает. Пойти к нему, перестать себя обуздывать, отказаться от благочестивых уз, которыми она единственно дорожила, сбросить их с себя, упокоить себя в унижении, о котором Элизабет нравилось думать. Спокойная безысходность, сладкое небытие, которое она иногда предвкушала, когда Шарль, сжимая ей руки, говорил со сдержанной злостью: «Скажи, что любишь меня», — Элизабет выкрикивала, как хулу: «Люблю, люблю», и внезапно просыпалась с криком ужаса. Тут была глубокая пропасть, но что-то мешало Элизабет сгинуть в ней, как она хотела, навсегда; прояви Элизабет чуть больше смирения, она смогла бы полюбить Шарля, не отрекаясь от себя. Однако ее влекло самоотречение, покой осужденных на проклятие, который читался на безжизненном, как из воска, материнском лице. В полусне она сходила ступенька за ступенькой к смерти, к этому черному свечению.

Элизабет казалось, что она идет очень быстро, лестница же все вытягивается, не желая кончаться, приводить ее к озеру, где все тонет в счастье (так она думала, насилу передвигая больные измученные ноги в ботинках, которые не смогла зашнуровать, и сползая с негнущимися коленками по ступенькам), где все находит свое завершение и где она рассчитывала найти покой. Исчезнуть в Шарле, утолить его желание, раствориться душой и телом, погружаясь в эту бездну, — вот чего она искала, вот чего ждала от любви, вот для чего напрягала последние силы. Она сама теперь была во власти той темной силы, которую всколыхнуло в Шарле ее сопротивление. «Ты придешь ко мне, ты будешь моей», — эти банальные слова обнаружили свой настоящий смысл, который мог быть лишь трагическим.