Нос Мартикова ловил ночные запахи, он купался в запахах, и они кружили ему голову, начисто отбивая мысли. Кругом жили существа — крохотные создания из плоти и крови, убого защищенные сверху тоненьким покровом шерстки. Они вели свою маленькую примитивную жизнь, шевелились, принимали пищу и испускали запахи. Это еда и одновременно добыча. Мартиков скрипнул зубами и почувствовал, как буркнул недовольно пустой желудок (с недавних пор ему требовалось все больше еды, и уже не жареной или вареной, а исключительно сырой и с кровью). Дальше ароматно благоухала помойка, и не очень ароматно пахло людьми. Один из них был совсем рядом, примостился в подъезде. Чего-то боялся, но Мартикову было плевать, мысли — только купированные обезноженные мысли о пище ползали у него в голове.

Но тут случилось неприятное, запах маленькой суетливой жизни был перебит чем-то другим, да так резко, что Павел Константинович на мгновение представил себе сверкающий тесак, что врубается в мягкий пахучий матрас. И по типу он был похож — острый, резкий, агрессивный.

Вызывающий. Втягивая уродливо расширенными ноздрями теплый ночной воздух, Мартиков почувствовал, как густая шерсть у него на холке непроизвольно встает дыбом. Агрессия набирала обороты и стремилась вырваться на поверхность. Чужак, сильный чужак, а таким не место на его, Мартикова территории.

Легкими, почти невесомыми скачками (что казалось странным, если учесть, насколько изменилась масса его тела) он промчался вдоль улицы, прячась в густой тени, лишь иногда появляясь в свете фонарей, поднимая уродливо изменившуюся морду и нюхая воздух. Запахи вели его, как самый надежный радар.

Он уже знал, где встретится с хозяином этих мест — на бетонном пятачке возле высокой кирпичной девятиэтажки, одиноко торчащей в географическом центре района. Там стояли три лавочки, а чуть дальше в обильных зарослях сирени и диких кустарников начинался полузаброшенный двор со свежим шрамом от земляных работ. В свое время именно здесь водяной бунт достиг таких масштабов, что руководству пришлось пойти на крайние меры и, потакая жильцам, осмотреть все близлежащие коммуникации (оказавшиеся в полном порядке). Две покосившиеся стальные конструкции, неприятно напоминающие виселицы, предназначались для сушки белья, и сейчас под ним земля источала остро пахнущую мылом влагу.

Двор был погружен в непроглядную тьму, а напротив сиял аж четырьмя разноцветными фонарями и окнами дом, напоминая сейчас сказочный замок светлых сил. В окнах — ни движения. Дверь в подъезд с кодовым многоглазым замком.

Павел Константинович остановился у одной из лавочек и мягко опустился на все четыре конечности. Чуть слышно клацнули толстые ногти на руках (день ото дня становившиеся все темнее). Мартиков поднял к небесам обросшее волосами лицо и зычно рявкнул на плывущие облака. Звук этот был так мощен и так полон первобытной агрессии и вызова, что трое маленьких детей в возрасте от двух недель до года проснулись одновременно в своих квартирках и синхронно заплакали.

На миг воцарилась тишина, а потом откуда-то из ночной тьмы донесся вибрирующий рев, словно там, среди густых зарослей скрывалось какое-то первобытное чудовище — саблезубый тигр, например, или даже пещерный медведь.

Рев донесся ближе, почти не уступая по мощи голосу самого Мартикова. А потом кусты сирени резко встряхнулись, как будто неведомый великан решил вырвать их с корнем, и в свете фонаря появился противник.

Он шел, не торопясь, широко загребая уродливыми лапами, весь раздувшийся от сознания собственной мощи. Его вдохи и выдохи звучали, как работа большой паровой машины, и при каждом выдохе в воздух вздымалось облако теплого пара. Глаза ротвейлера были мутноваты, но дики, как очи викинга сразу после приема галлюциногенной настойки из мухомора. Пес вовсю нагнетал в себя боевую ярость.

Не дойдя до Мартикова метров пять, Медведь остановился и саркастически приоткрыл пасть — красная, словно весь прошлый день пес полоскал глотку фуксином.