– Моя дочь ничего не напутает, и она вовсе не соплячка, – ответил Адольф. – А еще раз услышу нечто подобное – и узнаешь, как «арбайт махт фрай».

    – Интересно как? – буркнул Берия.

    – Узнаешь, – пригрозил Адольф. Он умел быть очень убедительным.

    Это потому, что Адольф был в те годы более настоящим, нежели Берия.

    Годунов играл в карты с каким-то холеным военным. Я никогда не видела, чтобы военные были такими холеными. Они пили коньяк. Все выглядело, как в фильме про Штирлица, и оттого немного напоминало пародию.

    Завидев меня, Годунов вскричал:

    – Кажется, мне пора! Вот уж и гонца за мной прислали, чтобы станция меня не миновала.

    – Что ж, Борис Иванович, – любезно произнес военный, чуть приподнимаясь и пожимая ему руку, – приятно было познакомиться. Благодарю за коньяк.

    Годунов выпорхнул из купе. Вещей при нем не было – он все свое складывал в сундук с реквизитом, который таскали отец и Берия.

    – Что случилось, Лиза? – спросил он, нагибаясь к моему уху. – Что Адольф волну гонит? До станции еще минут пятнадцать.

    Я прошептала:

    – Ленин преставился.

    Годунов вздрогнул и отпрянул.

    – Преставился? С чего ты взяла?

    Я почему-то решила, что он спрашивает, откуда я взяла такое странное слово, и ответила:

    – Так Берия говорит.

    Годунов выпрямился, взял меня за руку, больно стиснул мне пальцы и потащил в соседний вагон.

    Он ворвался в купе, даже не позволив мне войти (по правде говоря, он просто отшвырнул меня к окну в коридоре). Дверь купе болталась неприкаянно. Вагон раскачивало на последнем перегоне перед городом.

    – Что тут у нас? – спросил Годунов резко.

    Берия всхлипнул и вышел из купе. Он посмотрел на меня враждебно и отошел в сторону.

    Потом выглянул Адольф.

    – Lise, – сказал он немного рассеянно, – сейчас будет станция. Ты выходи с Лаврентием Павловичем. Никуда не ходи, жди меня прямо на платформе.

    А Берии он сказал:

    – Баба!

    * * *

    Я совершенно не помню название городка, где мы очутились. На станции росли бархатцы и кладбищенские анютины глазки. Газончики выглядели весьма отважно, защищенные от огромного рокочущего мира лишь низенькой оградкой из поставленных наискось кирпичей.

    Берия ходил взад-вперед мимо сундука с реквизитом и тискал за спиной руки, а я аккуратно стояла возле газончика и держала свой маленький чемодан.

    Наконец из вагона показались Адольф и Годунов. Они несли длинный сверток, в полумраке похожий на каноэ. Годунов кивнул проводнику, торчавшему из дверей вагона, и поезд почти сразу же тронулся – как будто это Годунов своим кивком дал ему позволение уезжать.

    Я посмотрела на отца. Он был бледен, его усы отчетливо чернели на лице.

    – Все в порядке, Lise, – сказал он. – Борис все устроит.

    Годунов вместе с отцом сгрузил сверток на землю возле сундука и ужаснувшегося Берии.

    – Я возьму машину, – сказал он и направился к серым призракам, мелькавшим у выхода с вокзальной площади.