Вечером анжуец собрался было идти на исповедь, и Мадленка должна была его сопровождать, но у среднего замка их нагнал кнехт и велел немедленно вернуться, ибо великий комтур желает их видеть.

Конрад фон Эрлингер сидел в резном кресле с высокой спинкой, вытянув руки вдоль подлокотников. В зале, кроме него, было еще несколько рыцарей, все — военачальники самого высокого ранга. Мадленке показалось, что они чем-то озабочены.

— Покидал ли ты крепость, юноша? — спросил великий комтур у «Михала».

Мадленка хотела было ответить «нет», но, подумав, решила, что лучше сказать правду.

— Я спускался несколько раз в город, когда Филибер просил меня сопровождать его. Но я никогда не пытался бежать.

Под взглядом великого комтура Лягушонок, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

— И, разумеется, его видели, — проворчал Конрад фон Эрлингер. — Хорошенькое дело!

— О чем это вы, мессер? — пробормотал удрученный анжуец.

— Сюда прибыл епископ Флориан от князя Доминика, — желчно сказал великий комтур. — Он требует выдать ему убийцу княгини Гизелы, чтобы обойтись с ним по заслугам. У него письмо от короля Владислава, наверняка просящее оказать содействие в этом деле.

— Не хватало нам ссоры с Владиславом, — сказал фон Ансбах мрачно.

— Именно, — подтвердил великий комтур. — И это как раз тогда, когда мы стягиваем наши силы. Нет, ни в коем случае нельзя подать ему повода.

Мадленка похолодела. Кто-то неслышно вошел в зал, и она невольно обернулась. В дверях стоял Боэмунд фон Мейссен.

— И что мне делать? — спросил великий комтур, дергая щекой.

Мадленка неожиданно вспылила.

— Что делать? Вы, христианские рыцари, сидите в самом мощном замке на свете — и дрожите перед каким-то жалким старым епископом! Мне стыдно смотреть на вас.

Рыцари изумленно переглянулись. — А ведь он прав, — словно нехотя молвил хронист Киприан.

— Но магистр еще у императора, — напомнил великий комтур. — Мы не можем рисковать.

В это время крестоносцы готовились к очередной войне с Польско-Литовским королевством, и магистр ордена отправился заручиться поддержкой у могущественных повелителей Европы. Сама война началась в следующем, 1422 году, но ни к чему не привела.

— С другой стороны, — продолжал комтур, — он как-никак наш единственный свидетель.

— Который ничего не стоит, не забывайте, — со смешком вставил синеглазый.

— Так что же, ты предлагаешь его отдать? — с раздражением спросил фон Эрлингер.

— Отдать? Нет, зачем же.

— То есть дать им заподозрить, что мы покрываем убийцу. Так, что ли?

— Необязательно. — Боэмунд фон Мейссен улыбнулся одними губами.

— Епископ у ворот, — напомнил рыцарь, имени которого Мадленка не знала. — Впустить его?

— Пусть ждет, — приказал комтур и обратился к фон Мейссену: — Ну, что ты посоветуешь, брат?

— Предоставьте епископа мне, — сказал синеглазый, недобро усмехнувшись, — и, ручаюсь вам, он уйдет удовлетворенный.

Какое-то время старый Конрад и молодой беловолосый крестоносец мерили друг друга взглядами. Великий комтур сдался первым.

— Хорошо, — сказал он. — Но мальчишка должен остаться здесь, а этот Флориан — убраться восвояси, и чтобы я дольше его не видел.

— Будет сделано. Эй, кто там, позовите сюда Альберта.