— Мне? — подскочила Мадленка. — Ни за что!

— Послушай, — почти со слезами сказал Филибер, — он храбрый рыцарь, Мишель, и он лучше меня, а когда я это говорю, это что-то да значит. Не связывайся с ним!

— Я не буду… — начала Мадленка возмущенно — и в это мгновение, как на грех, в трапезную вошел Боэмунд фон Мейссен. Увидев ненавистного синеглазого, Мадленка отчаянно закашлялась, и Филибер, очевидно, из лучших побуждений, с размаху шлепнул ее ладонью по спине. У Мадленки возникло чувство, будто позвоночник ее отлетел к желудку, после чего развалился на мелкие куски. Кашлять она, впрочем, перестала. Филибер оставил ее и обернулся к Боэмунду, улыбаясь широченной, в полрожи, и, увы, безнадежно фальшивой улыбкой.

— А мы как раз о тебе говорили! — сказал анжуец радостно, пихая «Мишеля» локтем в бок.

— И зря, — отрезал синеглазый и, не удостоив взглядом Мадленку, скрылся в другую дверь.

— Он всегда был такой бешеный? — проворчала Мадленка, потирая бок, который болел ужасно.

— Он-то? — Филибер подумал, удивленно вскинув брови. — Нет. После плена он сильно изменился. Ты не представляешь, там с ним обращались хуже, чем с рабом.

«Так ему и надо», — подумала Мадленка мстительно.

Однако Филибер не оставил своей идеи во что бы то ни стало помирить ее с Боэмундом и ближе к полудню потащил упирающуюся Мадленку к нему. Боэмунд, с царапиной на горле, покусывая ноготь левой руки, читал какую-то книгу в переплете, украшенном драгоценными каменьями. Мадленка запустила глаз в текст и, к своему удивлению, узнала его. У стола, за которым сидел крестоносец, лениво дремало трое или четверо больших собак. Боэмунд бросил на вновь пришедших зоркий взгляд, но чтения не прервал.

— Боэмунд, — начал Филибер, — я привел его, чтобы вы…

— Цербер — это неинтересно, — заметила Мадленка, искоса поглядывая на синеглазого, — не то что лес самоубийц.

Боэмунд посмотрел на нее с отвращением, с треском захлопнул «Комедию» мессера Данте Алигьери, за свои поэтические достоинства прозванную «Божественной», и довольно сухо осведомился у своего приятеля, какого дьявола ему от него, Боэмунда, понадобилось.

— Мишель сказал мне, — отважно соврал Лягушонок, — что хочет просить у тебя прощения за вчерашнее.

— Я его уже простил, — огрызнулся крестоносцы. — Что еще?

У Филибера глаза полезли на лоб.

— Ты хочешь сказать, что не держишь на него зла? — спросил он осторожно, словно не вполне доверял собственным словам.

— Именно, — подтвердил Боэмунд иронически. Филибер хлопнул себя руками по ляжкам и недоуменно воззрился на Мадленку. Та только плечами пожала.

— Я не понимаю, — пробормотал анжуец сокрушенно. — Как, по-твоему, он это искренне?

— Конечно, нет, — заявила Мадленка, поглядев крестоносцу в лицо, — так у него глаза серо-голубые, а когда он врет или ему больно, они совсем бирюзовые, а зеленые — это когда злится, а… Уай!

Боэмунд сорвался с места, схватил тяжелый серебряный кубок и что было сил запустил им в Мадленку. Та с визгом нырнула под стол. Кубок ударился о стену и, слегка сплющившись, со звоном покатился по полу. Разбуженные шумом собаки вскочили и залились истошным лаем.

— С меня хватит, — объявил Боэмунд. — Убери его отсюда!

Филибер схватил «Мишеля» за руку и, пока крестоносец не передумал, выволок его за дверь.