Рыжее чудовище, похоже, преспокойно спало; во всяком случае, до мыши доносилось его мерное (и ужасно громкое, ведь у пугливых мышей такой чуткий слух) сопение. Мышь побегала по холодному гладкому полу, принюхиваясь, но в комнате не было ни намека на что-либо съестное. Разочарованная мышь собралась уже вернуться к себе в нору, как вдруг по полу потянуло ужасным сквозняком. Мышь испуганно пискнула и поспешно нырнула под кровать, успев, однако, заметить, как часть стены напротив кровати отъехала в сторону. Как и все замки того времени, Мальборк был пронизан системой тайных ходов, о существовании которых знали, однако, лишь очень немногие.

Чудовище, показавшееся в проеме, старалось ступать тихо, но если бы мышь обладала чувством юмора, ей наверняка показались бы смешными его попытки остаться незамеченным. По мышиным меркам, оно грохотало так, что его услышал бы и глухой; но человеческое ухо не столь привередливо, и мы сказали бы, что неизвестный ступал практически бесшумно.

Он не принес с собой лампы, и в слабом свете звезд было решительно невозможно установить его личность. Под мышкой ночной гость нес что-то мягкое, возможно, обыкновенную подушку.

Дрожа — то ли от страха, то ли от любопытства — мышь высунулась из-под кровати, но смогла разглядеть только сапоги, а дальше все терялось во мраке. Неизвестный взял подушку обеими руками и подкрался к изголовью кровати, на которой спало рыжее чудовище.

Мышь пискнула и юркнула обратно в нору, но все-таки успела услышать, как чудовище заворочалось и забормотало во сне, тяжко вздыхая. Потом все смолкло, и наступила тишина; слышалось только дыхание спящего и другого, того, кто пришел по тайному ходу.

Наконец гость стал медленно отступать, унося с собой подушку. Луна вышла из-за облаков и заглянула в окошко. Мадленка повернулась на бок, на мгновение открыла глаза, и ей показалось, что она видит сосредоточенное и спокойное лицо синеглазого, висящее где-то бесконечно высоко над нею.

— Господи, какой кошмар, — простонала Мадленка и поскорее закрыла глаза.

Глава двадцать четвертая,

в которой Мадленку разоблачают самым неожиданным образом

— Слава богу, ты еще жив! — такими словами приветствовал Филибер «Мишеля» на следующее утро, когда тот, заспанный и недовольный, вышел наконец из своих покоев. — Пойдем, Мишель, у меня есть план, как все уладить.

— Я еще ничего не ел, — проворчал «Мишель», привыкший к тому же с недоверием относиться ко всем плодам умственной деятельности анжуйца.

— Послушай, — сказал Филибер, запихивая Мадленку в какой-то уголок и не давая ей времени опомниться, — вчера ты нанес Боэмунду серьезное оскорбление, и я ночью глаз не сомкнул, не чая, как вас помирить.

— Я тоже плохо спал, — признался «Мишель», зевая во весь рот, — мне даже почудилось, что я видел этого чертова крестоносца в своей комнате. Но дверь была крепко заперта.

— Да ну? — ужаснулся Филибер. — Нет, если бы он хотел тебя прирезать, то ты был бы уже мертв. Это был только сон!

Ты меня утешил, — проворчала Мадленка. — Может, пойдем все-таки поедим чего-нибудь?

— Понимаешь, — говорил Филибер в трапезной минут двадцать спустя, жуя холодную телятину и запивая ее вином, — я с ним дружу, потому что врагом его иметь еще накладнее, а я себе тоже не враг, Мишель.

— Угу, — рассеянно подтвердил рыжий отрок, кивая огненной головой.

Филибер тяжело вздохнул.

Тебе придется попросить у него прощения, Мишель. Другого выхода нет.

— Мне? — подскочила Мадленка.