Менее чем через час епископу Флориану было передано, что его ждут в большом зале замка.

Мадленка, хоть ей и строго-настрого запретили попадаться послам на глаза, ускользнула из своей комнаты и спряталась в соседнем зале, за дверью. Оттуда ей был прекрасно виден Боэмунд фон Мейссен, развалившийся в кресле великого комтура. На столе перед Боэмундом лежало блюдо с темным виноградом, выращенным кудесником Маврикием, и крестоносец отщипывал от кисти ягоды и отправлял их в рот, нимало не заботясь о том, какое впечатление это производит на окружающих. Губы его от винограда сделались совсем лиловыми.

Мадленка подозревала, что мстительный Боэмунд замыслил в отношении ее какую-то пакость и ей хотелось бы знать, какую. Она бы не удивилась если бы он приказал, к удовольствию Флориана снять с нее живьем шкуру, чтобы получить обещанные двести золотых флоринов. Именно поэтому она и томилась тут, в закутке за дверью, подсматривая в щель между петлями.

Кроме Боэмунда, в зале осталось с десяток рыцарей, в их числе фон Ансбах и хронист. Альберт, новый оруженосец Боэмунда, получил от своего господина приказание и удалился. Через какое-то время он вернулся и сообщил, что все сделано; только тогда Боэмунд велел впустить епископа.

Наконец появился Флориан в сопровождении всего четырех человек свиты. Заметно было, что пастырь бодрится, хотя ему явно не по себе. Он осведомился, где великий магистр.

— В отъезде, — был ответ.

Флориан спросил тогда о великом комтуре.

— Он болен, — сказал Боэмунд.

— Я полагаю… — начал епископ и умолк.

— Со всем, что их касается, вы можете обратиться ко мне, — сказал Боэмунд, глядя на него в упор.

— Ах, да. — Флориан достал два скатанных в трубку письма, с обоих концов запечатанных сургучом. — Простите, не знаю вашего имени, господин…

— Комтур Боэмунд фон Мейссен.

Мадленка заметила, как Флориан вздрогнул и побледнел. Вид у него, когда он узнал, с кем разговаривает, и впрямь сделался самый жалкий. Он молча отдал письма и отошел назад. Про себя Мадленка отметила, что Боэмунд даже не предложил ему сесть.

Одно письмо, очевидно, было от князя. Боэмунд бегло пробежал его глазами.

— Хм, — сказал он, — князь Диковский так же слаб в латыни, как и прежде. — Официальная переписка того времени часто велась именно на этом условном языке. Боэмунд передал послание Киприану и взялся за второй свиток. — Ха! Печать короля! Что же нам пишет старая лиса?

— Прошу вас… — несчастным голосом начал Флориан, теряясь. Боэмунд пригвоздил его к месту взглядом и развернул свиток.

— Пахнет язычеством, — заметил он с усмешкой, поднеся свиток близко к носу.

Хронист не смог сдержать улыбки. Сердце Мадленки пело от восхищения. «Большой, конечно, негодяй… но как держится!»

— Все то же самое, — проворчал светловолосый красавец Боэмунд, отдавая Киприану письмо короля. — Итак, вы непременно желаете заполучить этого… этого… — Он щелкнул пальцами, словно никак не мог вспомнить, о ком именно шла речь.

— Он назвался Михалом Краковским, — поспешно сказал Флориан, — но мы отнюдь не уверены, что это его истинное имя. Убийца княгини Гизелы должен быть наказан, и не к лицу таким рыцарям, как вы, укрывать его и оказывать ему гостеприимство.

Сердце у Мадленки упало, потому что Боэмунд на каждое слово епископа кивал с задумчивым видом.

— Рыжий мальчик лет пятнадцати, росту среднего, — повторил он нараспев, — что там еще? Глаза карие, зубы неровные, был одет в черную куртку и коричневые штаны… Вы уверены, что это он?

— Абсолютно уверены, — твердо сказал епископ.