— Ты счастлив? — вдруг спросил спартанец.

— Ты говоришь со мной, или сам с собой? — парировал Мотак.

— Боги, ты такой едкий сегодня. Я с тобой говорю.

— Я достаточно счастлив. Это жизнь, Парменион. Я вижу, как все растет: пшеница и ячмень, лошади и скот. Это делает меня частью земли. Да, я доволен.

Парменион задумчиво кивнул. — Должно быть, замечательное чувство. — Он усмехнулся и привстал. — Всё еще скучаешь по Персии и дворцу?

— Нет. Это мой дом. — Фиванец наклонился вперед, взял спартанца за плечо. — Мы всю жизнь были друзьями, Парменион. Разве ты не можешь рассказать мне, что тебя беспокоит?

Парменион положил руку на ладонь Мотака. — Я не рассказываю именно потому, что мы друзья. Пять лет назад у меня был рак мозга. Он был излечен. Но теперь другой рак поселился в моем сердце — нет, не настоящий, дружище, — быстро поправился он, заметив беспокойство в глазах фиванца. — Но я не рискну говорить об этом ни с кем — даже с тобой — потому что это ляжет на тебя тяжелым грузом. Просто поверь мне, Мотак. Ты мой самый дорогой друг, и за тебя я готов жизнь положить. Но не проси разделить с тобой мою… мою печаль.

Мотак какое-то время ничего не говорил, затем наполнил опустевшие кубки. — Тогда давай напьемся и будем говорить о всякой чепухе, — предлложил он, натянуто улыбнувшись.

— Было бы неплохо. Какие дела у тебя запланированы назавтра?

— Я отведу к озеру двух больных кобыл. Плавание укрепит их мускулы. После этого буду торговаться насчет коней с персом по имени Парзаламис.

— Увидимся у озера, когда солнце будет в зените.

Мужчины вдвоем вышли в ночь, и Мотак увидел, что лампа в яслях не погашена. Тихо выругавшись, он прошел к строению, Парменион пошел за ним. Внутри Кроний, Орсин и еще три фессалийца сидели вокруг тела кобылы, Ларины. Черный как смоль жеребенок лежал рядом с мертвой матерью.

— Почему меня не позвали? — вскричал Мотак. Кроний встал и низко поклонился.

— Кровотечение остановилось, хозяин. Она околела совсем недавно.

— Жеребенку надо найти другую кормящую кобылу.

— Териас пошел за ней, хозяин, — сказал Орсин.

Мотак прошел мимо темноволосого паренька и присел возле кобылы, положа большую руку ей на загривок. — Ты была замечательной лошадкой, Ларина. Самой лучшей, — произнес он.

Кроний придвинулся ближе. — Это всё проклятие Титана, — сказал он. — Это бесов конь, и его отпрыск будет таким же.

— Ерунда! — сказал Парменион хриплым голосом. — Завтра выведите Титана на круг для дрессировки. Я его усмирю.

— Да, господин, — ответил Кроний через силу. — Все будет, как ты повелел.

Развернувшись на каблуках, Парменион вышел из стойла. Мотак догнал его по дороге, ухватив за руку. — Тебе не надо было говорить этого, — прошептал он. — Фессалийцы знают своих лошадей. Это бешеное чудовище — и ты сумасшедший, если собрался сам объезжать его.

— Я сказал, и я сделаю это, — проворчал Парменион. — Я еще не видел коня, которого не смог бы объездить.

— Надеюсь, что ты сможешь сказать завтра то же самое, — хмыкнул Мотак.

***

Главный дом безмолвствовал, когда Парменион проехал через кипарисовую рощу к парадной двери. Ни в одном окне не горел свет, но когда он подъехал к крыльцу, слуга по имени Перис подбежал, чтобы взять коня под уздцы.