— Ты вот вспоминал о демонах. Говорят, за Мандевилем шло много колдунов и чернокнижников.

— Это правда, я и сам такое слышал, только меня это не трогало. Тогда на свет Божий какое только зло не вылезло! Зачем же мне было ломать над этим голову, господин мой? Я за свою жизнь повидал довольно, чтобы верить в демонов. Трупы бросали в колодцы, трупы болтались на виселицах, на деревьях, на потолочных балках; мужчин, женщин, детей сжигали заживо. Рыбные пруды заплыли кровью, а по ночам не гасло пламя пожаров.

— Ну, и что же Уокин?

— Да надоело ему все это. Ушли мы от Мандевиля и вернулись сюда. И тогда только узнали, что здесь произошло без нас. Мерзостным стало это место, заброшенное, опустевшее, бездушное — зло так и сочилось отовсюду. Никто не осмеливался приблизиться к этой усадьбе, даже те, кто отчаянно нуждался в пище и крове над головой. Здесь пахло злодейством, как костер пахнет дымом. Мы узнали, что Борли стало прибежищем демонов и ведьм, чародеев и колдунов. Узнали, что в глухую полночь здесь светились огни костров, а ночную тишину разрывали леденящие душу вопли. Мы как следует прочесали кладбище. — Рассказчик помолчал. — Откопали там жуткие останки. Как звали этих людей, так и осталось неведомым. Они теперь стали просто прахом и костями, жертвами страшного богохульства и святотатства. Борли превратилось в прибежище зла — так сам Уокин сказал о родном доме, который стал змеиным гнездом. — Могильщик шумно отхлебнул из оловянной кружки. — Вот такие дела здесь творились во время войны. То одни, то другие захватывали замки, церкви, усадьбы. Уокин не мог больше этого выносить. Он винил во всем себя, именно себя. Боялся, что когда-нибудь грехи, им совершенные, его погубят. Он уехал в Лондон. Говорил, что станет крестоносцем в Святой земле, чтобы искупить грехи, вымолить прощение за пролитую кровь и свою похоть. До нас доходили слухи, что он вступил в Орден рыцарей Храма, отправился за море, но…

— Но что?

— Ну, когда Уокин уехал, мы вступили в другой отряд, ушли отсюда, грабили, мародерствовали. Потом стали перешептываться, будто Уокин возвратился, такие пошли слухи. Демоны, говорите? Демоном называли и Уокина. Мне в это было трудно поверить. Я слушал, отделяя зерна от плевел. Рассказывали жуткие вещи, будто бы он стал во главе целого ковена ведьм. К тому времени, господин мой, я уж был готов поверить во что угодно. Мандевиль был беспощаден, воюя и с королем, и с Церковью. В наших краях такая война разгорелась! По речкам плыли корабли, полные воинов, по дорогам то и дело неслись всадники. Нигде и не спрячешься! Один из моего отряда так и называл наш край — «графство дьявола».

— Но ты сам больше не встречал Уокина?

— Ни разу.

— Однако Майеля ты узнал?

— Как не узнать, он же был гонцом, доставлял во все лагеря приказы. Приспешник Мандевиля, лихой рубака, больше ничего и не скажешь.

— А ведьму Эрикто знаешь?

— О, я слышал это имя, слышал всякие рассказы и байки. Этим именем можно напугать кого хочешь, а больше и не знаю ничего.

— Что скажешь о Ричарде Беррингтоне, хозяине усадьбы Брюэр в Линкольншире?

— Господин мой, о нем я ничего не знаю. Видел краешком глаза его самого и его сестру, когда они приехали сюда. Мы с товарищами спрятались в зарослях и наблюдали за тем, как они уезжают. Клянусь, до этого я Беррингтона не видел и ничего не слыхал о нем. — Могильщик сделал большой глоток. — Да всё равно, война-то шла себе и шла. Мандевиля убили. В Эссекс и другие графства на востоке пришли королевские войска. Мы с товарищами перебрались в лес.