А если собирать группу (а это время), а вызов ложный, то что тогда? Вон был случай, когда группа приехала на труп, а труп оказался вполне живым, хотя и упившимся мужиком. И этот «труп» пришлось не в медицинский вытрезвитель отправлять, а в больницу, промывание желудка делать. Конечно, благое дело совершили, жизнь спасли, но опергруппы существуют не для оказания помощи пьяницам. А машина в дежурной части всего одна, и что, если в это время произойдет что-то иное, более опасное?

Так что в порядке вещей было отправить по адресу «разведчика», а уж тот потом доложит, что и как. А пока оперативно-следственная группа собирается в путь, участковый и место происшествия посторожит, и что-нибудь еще выяснит.

Все еще пребывая в расслабленном состоянии, я спросил Краснюка:

– Ладно, улица Западная, а дом-то какой?

Было слышно, как дежурный шуршит какими-то бумагами и тихонько матерится себе под нос. Наконец он нашел нужную бумажку.

– Двадцать восемь.

И вот тут прошлое наотмашь залепило мне по физиономии, да так, что не только щеки запунцовели, но, кажется, и душа покраснела.

Западная, двадцать восемь. Старая хибарка, похожая на деревенскую баньку, вросшую в землю. Одно маленькое окошечко, расхлябанная дверь. И внутри расположение, как в бане. Не сени, а тесный предбанник. Прямо посередине печь, стол и лавки, где и сама хозяйка спит и где сидят ее собутыльники. Может, когда-то это баня и была, а то и полуземлянка, уцелевшая со времен польского нашествия.

В этой хибарке и жила моя поднадзорная Римма Коркина, сорока шести лет, особо опасная рецидивистка. Первый раз села в тюрьму как раз в год моего рождения – в одна тысяча пятьдесят пятом году. А после первой отсидки и понеслось. Всего у дамы шесть ходок, столько не у всякого мужика-рецидивиста имеется.

Коркина, ввиду того, что признана судом особой и опасной, поднадзорница, а это означает, что она обязана являться на регистрацию в отделение милиции трижды в месяц и находиться дома с двадцати ноль-ноль до семи утра. А еще она обязана работать, ну и там еще несколько ограничений по мелочи.

Как водится, работать старой уголовнице западло, но и деваться некуда, поэтому устроилась уборщицей в ближайший магазин, где по утрам намывала полы. Директорша магазина, да и продавщицы, восторга от присутствия такой работницы не испытывали, но им тоже деваться некуда: милиция попросила, а отказывать вроде бы повода нет. Надеялись, что Коркина начнет прогуливать, тогда можно и уволить, но та пока службу несла исправно. Правильно, обратно в тюрьму никому не хочется.

Ходили слухи, что Коркина и краденым приторговывает, и кроме водки травку употребляет, но слухи, как известно, к делу не пришьешь. А сама Римма – волчица стреляная, жизнью битая. Даже такой неказистый дом лучше, нежели тюремная камера. И собутыльники, тоже имеющие опыт отсидок, приходили не раньше семи утра, а после двадцати часов их словно ветром сдувало. В восемь вечера мог и я с проверкой нагрянуть, и дружинники заглянуть по моей просьбе. От дружинников-то гостям ничего плохого не светило, но они ведь могли и сообщить в отделение. Так что все равно собутыльникам и друзьям сердца приходилось сматываться – во избежание, так сказать. А днем, в установленное время, пить не запрещено. А коли работает человек, так тут и придраться не к чему.

А убийство Коркиной я помню.